Виктория Косфорд - Amore & Amaretti

Теперь я вижу, что мои реакции обусловлены не только воспитанием и культурой, но, что значительно важнее, моими собственными комплексами. Непредсказуемость всегда шокирует меня, нестандартное поведение заставляет в негодовании поджимать губы. А ведь много лет назад, когда я была моложе и наивнее, меня восхищало, с какой легкостью можно свернуть с избранного пути, и мне казалось, что если прожить в Италии достаточно долго, то и я научусь быть спонтанной.

Мне нравилось, что, случись нам с Джанфранко увидеть знакомых по пути на другую встречу, мы немедленно шли в ближайший бар на кофе, позабыв обо всем, — все так делают, поэтому опоздания считаются нормой. Чтобы жить так, нужен особый талант, талант жить настоящим, полностью отдавшись течению. Я сравниваю эту жизнь со своей — и вижу, что моя слишком чопорна, слишком распланирована, но не могу ничего изменить.

Пьеро, мой старый начальник из «Всякой всячины», с ревом въезжает на холм и паркует свой мотоцикл на гравии у мусорных баков. Никогда бы не подумала, что Пьеро ездит на мотоцикле — он очень элегантен, — но его пальцы уверенно застегивают ремешок второго шлема под моим подбородком, и он заводит своего коня. Иногда после обеда он спасает меня — увозит меня в соседние деревушки и города осматривать замки, пробовать вина и ходить по рынкам или маленьким местным фестивалям, сагре, которые в течение года постоянно происходят там и сям: в честь то грибов, то дикого кабана, то какого-нибудь цветка. Спустя столько лет милый Пьеро не изменился, правда, он больше не занимается ресторанным бизнесом, теперь он возит группы туристов на виноградники и рассказывает им про вина.

Я наклоняюсь в сторону на поворотах. Мы въезжаем в высокогорные города, заключенные внутри высоких стен; живот Пьеро — одна сплошная мышца. На винограднике Иль-Паладжо в Кателлинаин-Кьянти нас очаровывает маленький замок, приютившийся на обрыве. Стуча каблуками по выложенному изящной плиткой внутреннему дворику, находим красивую часовню с мозаичными стенами, а внутри — стройную волоокую Мадонну и кровавые изображения убийств и резни.

Бродим по неразмеченным тропинкам и наконец натыкаемся на здание под низкой крышей в центре домашней фермы. Внутри девушки скандинавской наружности с раскрасневшимися щеками, в белых шапочках для душа, отмывают длинные столы из нержавейки — на предприятии по изготовлению рикотты только что завершилась смена. Пирамидки снежно-белого сыра слегка дрожат, выставленные аккуратными рядками. В Лили-Сагра мы стоим у антикварного пресса для оливок и едим липкие жареные сладости; Пьеро объясняет мне все стадии производства оливкового масла. Потом, крича с переднего сиденья, рассказывает смешную историю о том, как они с друзьями как-то пошли за грибами в соседний лес и случайно наелись галлюциногенных грибов; я смеюсь, уткнувшись в его пахнущую стиральным порошком рубашку.

Наши поездки напоминают мне о том, кто я и где, расширяют мой мир, который начинает казаться безграничным, полным возможностей. Я возвращаюсь домой с намерением жить более насыщенно, но вспоминаю об этом, увы, лишь в дни приезда Пьеро.

Июль и август выдаются невероятно жаркими, на улице под сорок, а на кухне и того больше. К счастью, днем у нас не так много клиентов, но по вечерам начинается гонка. Я привыкла делать тирамису два раза в неделю, но теперь приходится каждый день. В моей маленькой спальне, которую я теперь воспринимаю как убежище, несмотря на все ее недостатки, всю ночь астматически хрипит крошечный вентилятор.

Как-то субботним вечером слышу крики Чинции, доносящиеся из коридора: она визжит, что ей нужно в больницу за успокоительным; Джанфранко ледяным тоном приказывает ей пойти наверх и лечь в кровать. Я сажусь рядом с ней, слушаю, как она ревет и всхлипывает, шепчу ничего не значащие слова утешения, пока она не успокаивается.

После нервного срыва у Чинции Джанфранко решает, что нам всем нужен отдых и его можно приурочить к ежегодному национальному летнему празднику — Феррагосто. Как ни странно, жара и невыносимые условия работы изменили настроение Джанфранко в лучшую сторону, он весел и добродушен — видимо, причина и еще в успехе ресторана, — и мы с ним начинаем прекрасно ладить. Даже Игнацио (чью подругу я недолюбливаю за три качества, которых у меня нет: юность, красоту и стройность) начинает относиться ко мне более приветливо.