Рейчел Кинг - Полет бабочек

Простит ли она? Ей не нравится признаваться себе в этом, но теперь-то она хорошо понимает, как похоть может заставить человека совершать неразумные поступки. Сейчас им обоим понадобится время, чтобы снова узнать друг друга.

— Да, думаю, что смогу. Ты пережил так много.

Он кивает и смотрит в землю.

— Мой отец… он предложил нам пожить у него некоторое время. Пока ты не окрепнешь.

— Он очень добр, но у нас и так все будет хорошо.

Она смотрит на него с сомнением. Как хочется ему верить.

— У меня есть работа, — говорит он. — И у нас еще много экземпляров, которые мы сможем продать мистеру Райдвелу.

Ей вдруг становится стыдно. Какие-то образцы бабочек сгорели в огне, который она разожгла, но им действительно удалось спасти большую часть коллекции.

Он перемещается с корточек на колени и смотрит на нее сверху вниз. Тянет к ней руки и, взяв в ладони ее лицо, целует в губы. Это первый его настоящий поцелуй за все время, и он пронзает ее насквозь. Она отвечает движением губ, и он целует ее еще крепче. Внезапно он отодвигается, застигнутый врасплох той мощной искрой, что проскочила между ними. Но Софи ложится на спину и увлекает его за собой. Комки сухой глины трутся о шею, сыплются за воротник, но ей все равно: она целует мужа, а он целует ее в ответ — только это сейчас имеет значение.

Он поднимает юбку и кладет руку ей на бедро, но, неожиданно замерев, смотрит на нее.

— Прости, — произносит он и хочет убрать руку.

— Нет, — говорит Софи, удерживая его руку там, где она была.

От его прикосновений ощущение такое, словно по коже пробегает слабый ток. Она притягивает его к себе еще ближе, так что он всем телом наваливается на нее.

Поблизости раздается хруст ветки. Софи испуганно отталкивает от себя Томаса и садится ровно. О чем она думала? Она отводит взгляд в сторону, не желая встретиться взглядом с тем, кто случайно набрел на них, кем бы он ни был, и лицо ее полыхает.

Томас начинает смеяться — какой чудной звук. Она уже забыла, как звучит его смех — сначала низким голосом, а потом высоким.

— Привет, — говорит он, — Смотри, Софи.

Она медленно оглядывается. В нескольких ярдах от того места, где они сидели, стоит олень, готовый обратиться в бегство. Он дышит быстро и тяжело. Софи вздыхает с облегчением — кровь пульсирует у нее в висках.

— Слава богу, — вырывается у нее. — Я-то подумала, что нас застукали.

Олень разворачивается и скачет прочь, но Софи еще не готова возобновлять их объятия, пока нет.

— Однажды я уже видела в этих местах оленя, — говорит она. — Это было очень странно, Томас. Я как раз думала о тебе, о том, как скучаю без тебя, и вдруг этот олень… он смотрел на меня и плакал. Он был очень печальным.

— Плакал?

— Да, настоящими слезами. Я и не знала, что такое возможно. Как ты думаешь, о чем он так печалился?

— О, дорогая, животные не умеют плакать. А из оленьих глаз выходят маслянистые выделения. И это не имеет никакого отношения к чувству печали.

Она кивает головой и вздыхает. Он начинает вынимать из волос Софи приставшие веточки и листья и складывать ей в ладонь.

Наконец Софи говорит:

— Томас, мне нужно знать… ты ни разу не упомянул о своей бабочке. Ты нашел ее?

Он качает головой.

— Я думал, что нашел. Несколько раз я поверил, что она — моя. Но это джунгли — они выделывали фокусы со мной. Не думаю, что моя бабочка вообще когда-либо существовала. Это была просто мечта. — Томас говорит таким несчастным голосом, что кажется — вот-вот заплачет. — Она свела меня с ума, Софи. Думаю, я и в самом деле мог сойти с ума.

Софи ничего не отвечает.

— Я рад, что вернулся домой, — произносит он. — Уверен, что готов оставить все, что было, в прошлом.

— А как же тот человек, Сантос? Что ты собираешься делать в отношении его?

— А что я могу? Мои товарищи все еще у него. Он убьет их. Или того хуже.

— Ты должен связаться с британскими управляющими. Обязан. Прояви отвагу, если надо.

— Отвагу?

Он отпускает ее руку и утирает свое лицо в раздражении.

— Это только здесь, в Ричмонде, кажется, что все так просто, Софи.

Что-то неладное происходит с его голосом. Он затихает, и ей вдруг становится страшно, что Томас снова не сможет говорить — и одна лишь мысль о том, что надо высказаться откровенно, вот-вот заставит его снова замкнуться в себе и замолчать.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорит она и, обхватив его обеими руками, прижимает к себе.

В чреве ее распускаются и трепещут крылья бабочки.