Рейчел Кинг - Полет бабочек

Когда он заканчивает свой рассказ, она, движимая чувством долга, приближается к нему, берет за руку.

— Почему ты не написал мне ни об одном из этих случаев?

— Я не мог. Не хотел тебя пугать, и, кроме того, нельзя было сообщать о подозрениях насчет Сантоса. Это было бы слишком опасно. А еще… — Он опускает глаза в пол и понижает голос почти до шепота — Мне было стыдно за свое поведение.

Софи просто кивает, слушая его, не испытывая, как ни странно, никаких эмоций. Так тебе и надо, думается ей. Она теперь закалилась, и подобные слова отскакивают от нее, как градины от дороги. Когда письма перестали приходить, ей следовало догадаться, что это неспроста. Последнее письмо от него было таким тощим, как будто ему, с его самоцензурой, совсем уже не о чем было писать.

Но что ей теперь делать? Оставить она его не может — это вызовет такой скандал! Люди начнут строить предположения, любопытствовать… Но она же дала себе клятву не беспокоиться по поводу того, что думают другие, и действовать только в собственных интересах и интересах своего мужа. Больше всего ей причиняет боль не сам факт его предательства, а то, что муж оказался способным на то, чтобы предать ее. Иными словами, он не тот человек, за которого она собиралась выйти замуж. Ей, конечно, известно, какими бывают мужчины, да и женщины тоже, но она почему-то верит, что они с Томасом другие, что они по-настоящему любят друг друга и никогда не причинят друг другу боль. Вот о чем она теперь будет скорбеть — о Томасе, которого никогда не существовало. Ей придется научиться любить этого нового Томаса — он похож на прежнего, но в нем больше зрелости и меньше искренности. Даже пальцы у него холоднее, когда он берет ее за руки, и глаза запали глубже. Действительно, совсем другой человек.

Два дня спустя Чарльз Уинтерстоун стоит в нерешительности перед дверью в дом дочери. Он не предупредил Софи о том, что собирается прийти, и теперь даже не уверен, дома она или нет. Дверь открывает служанка, глаза у нее округляются от испуга, когда она видит его. Он переступает через порог, и под ногами у него хрустят разбитые плитки, которыми выложен пол в прихожей. Надо, чтобы кто-нибудь привел в порядок пол, пока остальные плитки не отвалились и не разбились.

Мэри провожает его в гостиную, но когда она исчезает, чтобы позвать Софи, он идет в общую комнату. Из окна он видит дочь — она сидит в садике, держа на коленях корзину со срезанными розами. На ней шляпа для работы в саду, вуаль скрывает ее лицо. Он видит, как рука дочери, обтянутая перчаткой, тянется ко рту, когда появляется служанка и что-то ей говорит. Софи быстро вертит головой, ища глазами непонятно что. Тихий стон вырывается у него из груди. Этот жест чем-то напоминает Марту: у нее была такая привычка смотреть по сторонам, когда она была чем-то расстроена, будто решения ее проблем лежали где-нибудь в клумбе или под столом. Ничего с этим не поделаешь: каждый раз, когда он вспоминает жену, даже спустя двадцать лет после ее смерти, в животе ощущается огромная дыра, как будто голод терзает его. Они всегда были очень близки. Ее забрали у него так рано, в самом начале брака — прежде чем у них появилась возможность наскучить друг другу, до того, как талия у нее расползлась, а лицо сморщилось от возраста. Она не успела нарожать ему кучу ребятишек, как собиралась, так и не стала хозяйкой дома, утомленной и утратившей весь интерес к развлечениям. И темы для разговоров за завтраком у них еще не иссякли.

После смерти жены весь дом погрузился в ледяную стужу. Няня дочери и гувернантка ходили вокруг него на цыпочках, разговаривая только шепотом, и он постепенно привык к покою. Ему даже представлялось, что он слышит голос жены в тишине, наступавшей между негромким скрипом закрывающейся двери и шарканьем ног няни по ступеням лестницы. Он простаивал подолгу в любимом садике Марты и прислушивался к тому, как шелестит ветер в зарослях роз, пытаясь различить в этом звуке ее дыхание.

Вот и теперь в своем воображении он видит Марту в садике: она одета точно так же, как его дочь сегодня, а малышка Софи сидит на корточках в грязи, слишком чумазая для хорошей маленькой девочки. Марта, глядя на нее, заливается смехом, затем поворачивается и машет красной розой своему мужу.

Он знает, что предоставил Софи одной справляться с потерей матери — ему следовало бы быть рядом с ней. Но ее нужно было научить независимости. Как бы он хотел, чтобы они не были так близки с Мартой, — тогда его сердце не лежало бы погребенным вместе с ней. Такого никому не пожелаешь, а тем более — собственному ребенку, плоть от плоти своей. Никто не должен любить слишком сильно, чтобы потом у него не отняли эту любовь.