Рейчел Кинг - Полет бабочек

Софи прижимает руку к груди. Этого она не ожидала.

— Но, Агги, это же чудесно!

Как хорошо все закончится в конечном счете. Он женится на ней, и она вернет себе доброе имя.

Агата поджимает губы и сутулит плечи. Неуклюже пятится к скамейке и садится снова. Ерзает на месте, пока лучи солнца не находят ее лицо.

— О, может, не так и чудесно, — произносит Софи. — Что в этом плохого? Ты недовольна?

— Видишь ли, он мне очень нравится, но это вовсе не означает, что я хочу за этого человека замуж.

— Почему же нет?

— Просто он нравится мне не до такой степени.

Софи обеими руками вцепляется в руку Агаты — так и хочется ее встряхнуть.

— Но если бы ты обручилась с ним, люди бы с большим пониманием восприняли… ваши отношения.

Неужели она этого не понимает? Почему не может понять?

— Хочешь сказать, нашу любовную связь? Только не надо воспитывать меня, Софи, мы же взрослые люди.

Софи смотрит вниз на юбки, поправляя складки. Неистовая девчонка. Когда-нибудь ей все равно придется выйти замуж — почему бы не за Роберта, раз он ей нравится. Она встает. У нее нет времени на такие вещи — ей хватает собственных проблем, если говорить об обманах и тайнах.

— Ты не одобряешь меня, да? — говорит Агата.

Софи вздыхает.

— Да, полагаю, иногда.

— Я заметила это. В театре тем вечером — ты за что-то злилась на меня.

— Не знаю. Вряд ли. Хотя да, наверное. Мистер Чапмен смеялся над нами. А ты даже не скрывала своих чувств к нему.

— Смеялся над вами? Это неправда.

Агата даже притопнула ножкой.

— Иногда ты бываешь такой…

— Да? Какой же?

Софи смотрит на нее сверху вниз, загораживая солнечный свет.

— Эгоцентричной. И слишком обидчивой!

— Я — эгоцентрична? Да я же о тебе беспокоилась все это время! Все вокруг уже знают о вас двоих. Весь Ричмонд только вас и обсуждает. О чем вы думали?

— Это ты мне скажи, о чем думают другие! — говорит Агата. — Будь я замужем, никто бы даже не задумывался, есть у меня любовник или нет. Это было бы просто в порядке вещей. Так нет же. Все вокруг…

Она всплескивает руками в притворном ужасе, а затем начинает обмахиваться воображаемым веером.

— Речь идет о благоразумии, — произносит Софи.

— То есть надо обманывать, хочешь сказать?

— Скрывать секреты? Как твой Томас и его любовница?

Громкость собственного голоса Софи удивляет ее саму.

— Как ты смеешь говорить о нем в таком тоне? И как посмела вообще упомянуть о ней?

— А что? Значит, ты делаешь вид, что этого не было?

— Он мой муж. И тебе нет до этого дела.

— Но у меня есть дело до тебя. Взгляни на себя! Ты все хандришь. Разозлись на него! Накричи! Сделай что-нибудь! Если отгонять эту мысль, делать вид, что ничего не было, дело кончится тем, что ты превратишься в обычную несчастную замужнюю женщину, вроде тех, что проводят все дни напролет у окна, потому что им нечем дышать. Вы перестанете выходить в свет и разговаривать друг с другом. И ему от этого, конечно же, не станет лучше.

— Как ты можешь говорить такие вещи? Я же стараюсь! Я же… просто… стараюсь.

Слезы подступают глазам, и она валится без сил на скамейку. Агата трогает подругу за плечо, но Софи отталкивает ее с яростным «Нет!» — как будто это Агата виновата, что боль разрывает все тело на части. Она чувствует, что Агата не сводит с нее глаз — ее подруга, которая никогда не предаст, не оттолкнет. И, видя вновь протянутую к ней руку, Софи не сопротивляется: она падает в объятия подруги и рыдает, пока не заныло в груди, пока отовсюду — из носа и изо рта — не начинает течь ручьями, как из глаз. Платье Агаты уже промокло, но Софи знает, что кому-кому, а Агате на это наплевать.

На этот раз она плачет, потому что ей жалко себя — из-за неверности Томаса, из-за того, что он молчит, и того, что скрывается за этим молчанием. Она льет слезы но той жизни, к которой привыкла когда-то и которую у нее теперь отняли. Они сидят так несколько минут, наконец жар в груди Софи остывает, а дыхание успокаивается. Наверное, слезы иссякли, думает она. Еще немного такого неистового плача, и голова бы просто взорвалась. И Агата права: она действительно словно пребывает в ступоре — как ее муж. Его болезненное состояние грозит вытянуть из нее все соки, окрасить ее существование в скучные цвета серых оттенков — нельзя этого допустить.

Она отрывается от плеча подруги и утирает слезы. В эту минуту она поднимает глаза на дом и замечает быструю тень, отпрянувшую от окна в комнате Томаса. Пусть видит.