Юли Цее - Темная материя

— Ну, что вы скажете об этой истории? — спросила женщина, когда они, словно по уговору, замедлили шаги и остановились на Дворцовой площади перед стеклянной дверью «Макдоналдса».

Комиссар не догадывался, что, разглагольствуя перед ним, она рассказывает какую-то историю. Человек, не задающийся вопросом, кто он такой, не может хорошо разбираться в искусстве рассказывания.

Он произнес это вслух, и женщине понравилось его замечание. Она рассмеялась. У ее ног по земле скакали воробьи, гоняясь за разлетающимися конфетными фантиками и катящимися сигаретными окурками; было ветрено. Комиссара до того утомила продолжительная прогулка, что сама мысль о том, что можно перекусить и выпить чашечку кофе, одарила его острым чувством счастья. В превосходном настроении они дружно зашли в ресторан. На пороге Шильф придержал дверь, пропуская женщину вперед. Ему почудилось, что встречные посетители как-то странно на него посматривают, и он решительным шагом целеустремленно направился вслед за своей дамой к дальнему угловому столику. Женщина устало уселась на скамейку и гибкими движениями скинула с себя куртку. После диагноза, поставленного ортопедом, сказала она, остатков ее сбережений уже едва хватит недельки на две. Она как кузнечик из басни [18] В знаменитом переводе басни Лафонтена, выполненном И. А. Крыловым, кузнечик был заменен на стрекозу. : пока длилось нескончаемое лето, не утруждала себя думами о суровых зимних днях. Поэтому-то она теперь и ищет того, кто бы о ней позаботился.

Тут комиссар понял, что произойдет в следующую минуту. Он сел, снова встал и спросил, чего ей принести. Гамбургер, например, яблочного пирога или куриных обрезков в жирной панировке. На это женщина, бросив на него укоризненный и чуть ли не полный нежности взгляд, сказала, чтобы он спокойно сел и, как цивилизованный человек, подозвал бы официанта, у которого можно спросить меню. Теперь комиссар знал не только то, что сейчас произойдет. У него вдруг возникло стойкое подозрение, что этой женщины, ниспосланной ему одновременно со смертным приговором, на самом деле вовсе не существует. Слишком уж хорошо человек, спрашивающий в «Макдоналдсе» меню, вписывался во все странности его воображения. В ее положении, говорила между тем женщина, продолжая разглядывать его своими зеркальными глазами, свихнуться проще простого. Однако товар, который предлагает нам жизнь, все еще манит ее сильнее, чем потусторонний бред.

И вот комиссар, даже еще не сходив к прилавку, чтобы купить у бледной девицы две порции какой-нибудь еды, уже дал новой знакомой свой адрес и ключи от квартиры. Когда он вечером вернулся к себе, дома к его приходу все было прибрано, пропылесошено, кровать застлана и сварен суп. Когда они во второй раз за этот день сели вместе за стол, она поведала ему, как ее зовут: Юлия.

Это было четыре недели назад. С тех пор комиссар, вставая рано утром, привычно старается не шуметь. В постели лежит и спит его новая подруга.

Осторожно ступая по дребезжащим решеткам, Шильф спускается по лестнице. Втягивая сквозь зубы слишком теплый утренний воздух, он разглядывает фасады соседних домов. За всеми темнеющими на них окнами спят люди, погруженные в беспамятство, они лежат слоями друг над дружкой, словно какие-то окуклившиеся гусеницы. Этот образ, нарисованный его воображением, отнюдь не способствует радостному желанию бодро начать новый день, продолжив тем самым свое обычное существование. Точно на середине лестницы заявляет о себе живущий внутри наблюдатель.

«Вот и опять комиссар Шильф выбрался из квартиры по пожарной лестнице, — раздается у него в голове. — Не хотелось ему что-то браться за расследование нового дела».

Этот голос знаком Шильфу вот уже двадцать лет — с того слома, который надвое разделил его биографию. Навязчивый позыв комментировать свои действия закадровым текстом нападает на него с нерегулярными промежутками, как хроническая болезнь. Настоящее тогда для него пропадает, и в голове остается лишь повествовательное прошедшее, а вместо первого лица только третье. Все мысли внезапно принимают такую форму, словно это кто-то посторонний из отдаленного будущего ведет о нем рассказ, описывая это раннее утро, пристегнутое к дому застежкой-молнией из металлических решеток. Шильф уже привык, что не стоит бороться с этими приступами. Убежать можно от многого, кроме, наверное, того, что творится в твоей голове. Этим привязчивым молчаливым монологам он дал название — внутренний наблюдатель, ведь человеку непременно требуется обозначить непонятную вещь каким-то словом. Бывает, что наблюдатель наведывается всего лишь на часок-другой. В других случаях он безотлучно держится рядом неделями, превращая мир в радиоспектакль без выключательной кнопки и регулятора звука, в котором Шильф принимает участие в качестве автора, диктора и слушателя. Какие-то события наблюдатель обходит молчанием, другие же обсуждает чрезвычайно дотошно. А уж когда начинается работа над трудным делом, тут обязательно жди его появления. Больше всего он любит воспроизводить то, что думает комиссар.