Альбер Коэн - Любовь властелина

— Очень хорошо, — улыбнулся Солаль.

— Слава богу, — сказал Салтиель и тяжело вздохнул. — Но, однако, он же уже в годах?

— У него железное здоровье.

— Слава богу, — сказал Салтиель, кашлянув. — Значит, ты в целом доволен международной политикой. Но будь бдителен и, если этот Гитлер пригласит тебя на ужин, откажись! Естественно, если по долгу службы ты вынужден будешь принять приглашение, делать нечего, но тогда объясни уж ему, что у тебя болит печень и ты не можешь ничего есть. Говорят, у него целый шкаф разных ядов. Так что ничего у него не ешь, а если он разозлится, тем хуже для него. Пусть он разозлится и лопнет от злости и будь он проклят! Главное, правильно поставь себя с французами и англичанами, вот что. И в письмах можешь им польстить, заверения в совершеннейшем почтении и все такое. А вот, кстати, сынок, что ты решил по поводу сегодняшнего ужина?

— Я пойду.

— Полагаю, там будут какие-то знаменитости?

— Она красива, и зовут ее Ариадна.

— Но она еврейка, сын мой?

— Нет. Я увижу ее сегодня последний раз, и все, я оставлю ее в покое. До свидания, дядюшка.

Он нахлобучил на него шапку, поцеловал в плечо, проводил до двери, и бедняга Салтиель оказался в коридоре с рассеянным светом. Вконец растерянный, он медленно пошел вниз по лестнице, почесывая нос и потирая лоб. Это, очевидно, какая-то мания. Этому ребенку нравятся только дочери гоев! Сначала была консульша, потом кузина консульши, благородная дама Од, которая умерла, бедняжка, и еще бог знает сколько после нее, а теперь еще эта Ариадна! Конечно, все эти блондинки очаровательны, но, в конце концов, есть же и очаровательные еврейки, воспитанные, образованные, читающие стихи. Чего им не хватает, непонятно, разве что белокурости?

Рассеянно попрощавшись с консьержем, он вышел на улицу, где чайки с хищными глазами антисемитов летали по кругу и глупо орали, озверев от голода. Он остановился перед озером. Какая прекрасная вода, такая чистая, не грех и заплатить, чтоб такую попить. Повезло им, этим швейцарцам. Он вновь зашагал вперед, мысленно обращаясь к племяннику:

«Запомни, дорогой мой, я ничего не имею против христиан, и я всегда говорил, что добрый христианин лучше не слишком хорошего иудея. Но ты же понимаешь, с кем-нибудь из наших ты остаешься в семье, ты можешь обо всем с ней говорить, как брат с сестрой, если можно так выразиться. Тогда как с христианкой, даже самой очаровательной и голубых кровей, о некоторых вещах говорить не следует, чтобы ей не надоесть или не оскорбить ее, и она никогда не сможет понять ни наших бед, ни наших терзаний. И потом, видишь ли, какой бы очаровательной она ни была, у нее всегда остается тайная мысль, которую она думает, глядя на тебя, и которая может быть высказана однажды в момент ссоры — мысль против нашего племени. Гои, они не злые, но они заблуждаются. Они о нас плохо думают и считают, что в этом правы, бедняги. Надо мне написать книгу, чтобы объяснить им, что они не правы. А к тому же, видишь, каждые двадцать или тридцать лет, то есть в жизни каждого человека, с нами случается какая-нибудь катастрофа. Позавчера — погромы в России и в других местах, вчера дело Дрейфуса, сегодня злоба этих немцев, завтра еще бог знает что случится. И все эти катастрофы лучше пережить вместе с доброй еврейкой, которая будет с тобой телом и душой. Ах, дорогой мой, почему ты меня отослал, даже не оставив мне времени тебя вразумить?»

Погруженный в раздумья, он шел, почесывая нос и потирая лоб. «Конечно, Соль обещал, что оставит в покое эту барышню Ариадну. Но, к сожалению, она ему нравится, он сам сказал. И что — когда он увидит ее вечером на этом ужине, она будет такая нежная и белокурая, что он забудет свое решение, и вот он уже станет смотреть на нее особенным глубоким взглядом, и он улыбнется, показав зубы, и уже несчастная в ловушке, потому что он благороден, он им всем нравится. Как этот чертенок в шестнадцать лет соблазнил величественную французскую консульшу, высокую, крупную даму?» Он вздохнул.

— Единственное, что остается сделать, это найти ему подругу из наших.

Он захлопал в ладоши. Да, надо поставить эту мадемуазель Ариадну в условия жесткой конкуренции с израильской девственницей, безупречной во всех отношениях, чтоб все при ней: красота, здоровье, шикарные платья, стихи, фортепьяно, ванна каждый день и эти модные коньки и лыжи. Найдя подходящую кандидатуру, он поведает племяннику обо всех ее достоинствах, он убедит его своим красноречием, и будет его язык как перо опытнейшего писаря. Короче, их надо слегка окрутить и быстренько поженить, и больше никаких таких фантазий!