Альбер Коэн - Любовь властелина

— Вы гражданин Швейцарии, я полагаю?

— Да, — нехотя ответил консьерж, в душе шокированный: как же такая важная персона в Лиге Наций может быть племянником этого чокнутого в дурацких штанцах? Ясное дело, с этими иностранцами надо держать ухо востро, никогда с ними не разберешься, что к чему.

— Мои поздравления, — сказал Салтиель. — Швейцария — мудрая и благородная страна, она действительно, что называется, всем хороша, и я от всего сердца желаю ей всяческого процветания, хотя она в моих пожеланиях не нуждается, поскольку и так прекрасно управляется со своими делами. И отель этот содержится в полном порядке, а то, что свет днем горит, так с ним даже как-то веселей. — Он помолчал, потом решил, что некоторые подробности о Солале могли бы заинтересовать этого мрачного типа и окончательно его задобрить. — Представьте себе, дорогой консьерж, что моему племяннику, как и каждому старшему сыну старшей ветви Солалей, дали имя Солаль! Такова традиция! И даже в свидетельстве о рождении, выданном раввином, он записан как Солаль Четырнадцатый из Солалей, сын всеми чтимого великого раввина Кефалонии и потомок великого первосвященника Аарона, брата Моисея. Правда, интересно? Примите еще к сведению, милейший консьерж, что мои четверо кузенов и я сам, мы имеем-таки счастье принадлежать к младшей ветви! И спустя несколько веков, как сладкой жизни, так и не слишком сладкой, в нескольких французских провинциях, мы прибыли на остров Кефалония, чтобы соединиться там со старшей ветвью, которая бежала на этот остров в тысяча четыреста девяносто втором году во время изгнания евреев из Испании. Ах, проклятый Торквемада! Чтоб ему пусто было! Но знайте тоже, что мы пятеро, Младшие Солали, которых еще зовут Доблестными из Франции, мы стали безупречными гражданами Франции согласно декрету Национальной Ассамблеи двадцать седьмого сентября тысяча семьсот девяносто первого года, и мы гордо останемся французскими гражданами, внесенными в списки французского консульства в Кефалонии, и мы с радостью говорим на звучном языке благородной страны, украсив его древними словами диалекта графства Венессен, которые мы одни и помним, и долгими зимними вечерами мы читаем Расина и Ронсара и рыдаем, рыдаем, а еще знайте, уважаемый консьерж, что Проглот и Михаэль несли воинскую службу в сто сорок первом пехотном полку в Марселе, а троих остальных, в том числе и меня, признали негодными к военной службе, это нас, конечно, весьма расстроило, но что поделаешь?

Его прервал телефонный звонок, и консьерж, положив трубку, сообщил ему, что племянник вновь просит его зайти.

— Приятно было побеседовать с вами, и будьте так любезны угоститься анисовой конфеткой, — сказал Салтиель, протянул консьержу коробочку со сладостями, после чего грациозно откланялся и ушел, очень довольный своей хитростью. Отныне Солю не грозит никакая опасность, ему удалось очаровать этого консьержа! Так же любезно, предложив лакричный леденец, «более подходящий для вашего возраста», он отказался от лифта, расстроив планы другого возможного врага, маленького принца в красном с золотом. Эта подъемная клетка не внушала ему доверия. Кабель мог порваться, а у него были кое-какие сомнения по поводу загробной жизни.

— Твой кофе просто великолепен, высший сорт, он греет мне душу, — сказал Салтиель и налил себе вторую чашку, отпил и стал затем смаковать маленькими глоточками, слегка причмокивая, как обычно при дегустации. — А блюдо-то, кувшинчики и ложки — серебряные, вот даже проба стоит, клянусь Богом! Ах, видела бы тебя твоя покойная мать среди всего этого серебряного великолепия! Кстати, я забыл рассказать тебе, что после нашего прошлогоднего визита, как только мы от тебя уехали, мы, можешь себе представить, направились на гору Салев, недалеко от Женевы, это была идея Проглота. Восемь тысяч метров, и все вверх! Пропасти, ущелья, друг мой, и коровы, разгуливающие на свободе! А рога у них не меньше чем по метру, без преувеличения! А взгляд преисполнен тупости и поразительной бесчувственности! Нет, все эти гои, которые платят деньги, чтобы их в горах еще и забодали, чтобы помирать от холода и до изнеможения карабкаться, ломая ноги, по камням, — нет, это все за пределами моего понимания. Да, конечно, я хочу еще одну чашечку кофе, потому что здесь еще есть, и нечего его им оставлять, они и так дерут с тебя за него втридорога. Спасибо, сын мой, храни тебя Бог, и да будет Он милостив к тебе. Ах, сынок, какое счастье видеть тебя в Женеве, это маленькая республика с большим сердцем, родина Красного Креста и добросердечия! Как же она отличается от Германии! Кстати, представь себе, что вчера после обеда пришел Проглот и сказал по большому секрету, что он хочет купить в институте Пастера бешеных собак, тайно переправить их в Германию, чтобы они там укусили нескольких немцев, которые, в свою очередь взбесившись, укусят других немцев, и так по цепочке, пока все эти проклятые злодеи не перекусают друг друга. Я ему категорически запретил даже думать о подобных мерзостях и объяснил, что мы-то не немцы, мы другие! И мы долго спорили, и он признал себя побежденным! А после этого мы пошли с Соломоном на озеро подышать свежим воздухом, и мы гуляли, держась за мизинцы. А потом мы пошли смотреть Стену Реформации, она и вправду великолепна. Мы оказались перед лицом четырех великих Реформаторов, и мы объявили себе минуту молчания, поскольку протестантизм — благородная религия, и, кстати, протестанты очень честные и порядочные люди, это всем известно. Надо было видеть Соломона в эту минуту, он стоял по стойке «смирно», как солдат, такой серьезный, со своей соломенной шляпой в руке. Он даже хотел объявить еще одну минуту молчания. Мне представляется, что учитель Кальвин слегка похож по характеру на нашего пророка Моисея, я говорю слегка, потому что наш учитель Моисей ни с кем не сравнится, он был единственным другом Всевышнего, ни с кем больше такого не случалось, что уж тут говорить! Но при этом Кальвин, конечно, мне очень нравится, он суров, но справедлив, и с ним шутки плохи! А потом мы пошли посмотреть на университет, он как раз напротив. Я выучил наизусть девиз, выгравированный на фасаде парадной двери, сейчас тебе процитирую, вот: «Жители Женевы, передавая это здание высшей школе, воздают должное преимуществам образования, создающего незыблемые гарантии для ее свобод». Правда, красиво? Такую фразу мог измыслить только великий народ, ты уж мне поверь! Я даже смахнул набежавшую слезу, не стану скрывать. Что же касается Соломона, он снял шляпу и решил объявить еще одну минуту молчания, на этот раз перед университетом! Ну, вот я тебе и рассказал весь свой вчерашний день. А кстати, дорогой мой, этот англичанин, твой начальник, как он поживает?