Альбер Коэн - Любовь властелина

Слабеющей рукой он притянул к себе британский меморандум и тут же оттолкнул его. Совершенно очевидно, что он не может приняться за такую большую работу сегодня утром, для этого нужно быть в соответствующем расположении духа. Ничего не сделаешь, чрезвычайные обстоятельства. И потом, уже почти без двадцати одиннадцать. Слишком поздно, чтобы начинать работу такого масштаба. Он наверстает упущенное после обеда. Но отныне, старина, утром следует приходить вовремя, не позднее, чем в четверть десятого. Принято без возражений. Если же вследствие каких-нибудь исключительных обстоятельств ему придется опоздать — надо оставить трость, шляпу и чемоданчик в машине. Тогда главное — только миновать входную дверь, а дальше он уже пойдет эдаким безупречным чиновником. Также принято без возражений. Теперь надо бы пройтись по коридорам в поисках вдохновения, чтобы потом сделать какую-нибудь легкую работку, пустячок какой-нибудь, который бы соответствовал его нынешнему настрою. И вообще, ему, кажется, захотелось в туалет. Так ли это — выяснится на месте. И вот он вышел из кабинета и не спеша побрел с тоской во взоре, поскольку невозможность работать его действительно угнетала и не давал покоя британский меморандум на письменном столе, тяжеловесный и неумолимый.

В туалете, как всегда, было много народу, он оказался по соседству с Джонсоном, директором экономического отдела, который его приветствовал сердечным «здравствуйте». Доброжелательное равенство царило в этом месте всеобщего отдохновения, где важные шишки из своей позиции пред вечными водами дружески улыбались подчиненным, ставшим внезапно добрыми друзьями. Они стояли полукругом, как в некоем священном обряде, строгие и торжественные перед лицом писсуара, объединенные сосредоточенностью и вырывающимися порой вздохами облегчения, облагороженные атмосферой взаимопонимания и полного согласия, родства душ, тайного мужского масонского братства. В общем, Адриан, выйдя оттуда, вновь обрел присутствие духа и был готов к великим свершениям.

— Ну, теперь примемся за Камерун, — решил он, едва войдя в кабинет. Сидя за столом, он продекламировал, что «труд — святой закон природы», [4] Строчка из стихотворения Альфонса де Ламартина. (Здесь и далее прим. перев.) после чего энергично раскрыл досье. Зажав руками уши, сосредоточился. С чего начать? С «Я имею честь уведомить Вас о получении и тэдэ» или же с «Искренне Вам признателен и тэдэ»? Чтобы найти верный тон, он закрыл глаза. Но в дверь два раза постучали и вошел Ле Гандек, с вечно заплаканными глазами и галстуком «Лавальер» на шее. Желая произвести впечатление и прослыть шутником, он поприветствовал его военным салютом.

— Одиннадцать, генерал, и это особый час, — объявил он и на последнем слове вытянул губы, чтобы казаться забавным плутом. — Пойдем кофейку попьем?

— Превосходная идея, — сказал Адриан, который тут же закрыл досье и встал. — Пойдем восстановим силы посредством животворного кофеечка!

Как всегда по утрам, в одно и то же время, они бодро и воинственно направились навстречу приятному отдыху. Оба были счастливы. Ле Гандек оттого, что его видели в полезной для него компании будущего чиновника ранга «А», Адриан оттого, что таял от ощущения превосходства над Ле Гандеком, всего-навсего сотрудником вспомогательного отдела. Присутствие бедного парня возбуждало его, заставляло чувствовать себя светским, образованным, смелым до дерзости джентльменом. Частенько он изображал рассеянность и невнимание, чтобы еще больше унизить своего смиренного спутника и заставить его переспрашивать. Так он переводил на беднягу Ле Гандека те оскорбления, которые ему самому приходилось терпеть от Хаксли, крупного специалиста в области нагло демонстрируемой глухоты.

В кафе они заняли место за столом рядом с двумя хорошенькими секретаршами. Взбудораженный таким соседством, Адриан заказал, сверкая глазами, «очень-очень крепкий эспрессо для повышения умственного потенциала», затем разом выдал пару каламбуров, потом, для разнообразия, процитировал Горация. Чувствуя себя в центре внимания, он подшучивал над двумя льстиво хихикающими барышнями из младшего персонала. Ощущая себя остроумцем и настоящим Дон — Жуаном, он глотнул кофе из чашки одной из барышень, чтобы узнать ее мысли, игриво откусил от булочки другой барышни. Короче, он блистал, раздуваясь от гордости в лучах почтительного внимания собеседников, купаясь в волнах собственной значимости. Вконец развеселившись, он заплатил по счету обеих барышень, после чего, как солист квартета, резко встал и подал сигнал к отходу.