О'Санчес - Я люблю время

Торжествующий крик цыгана вывел медведя из замешательства: глазки у чудовища налились кровью, мокрая клокочущая пасть раскрылась, подобно ковшу экскаватора и уже пошла было вниз, однако Филарет опомнился всех быстрее – вылетел из рук его меч и до основания вошел в раскрытую медвежью пасть. Но волшебный клинок, покинув руку, вернулся, подобно Золушке в полночь, в прежнее состояние, то есть стал простым длинным обломком ржавой водопроводной трубы. Этот обломок, брошенный с чудовищной силой, потряс медведя, так что косматая голова его мотнулась назад, а сам он тяжко осел на толстенную задницу. Филарету были даны считанные мгновения для того, чтобы действовать, ибо на размышления и заклятия времени уже не оставалось: труба хрустнула, перекушенная дважды и бесследно канула в исполинской глотке, правая лапа выпустила кривые толстые когти и вновь потянулась к бесчувственной девушке. Филарет легко и мгновенно, как волк ягненка, подхватил девушку на плечо, перехватил в охапку, выпрямился и бросился бежать, медведь за ним. Опомнился и цыган: он подпрыгнул, ударился оземь, глазом мигнуть – перекинулся большим черным волком с радостным воем помчался за убегающей добычей. Филарет, со Светой на руках, мчался по безлюдной асфальтовой дорожке по большей дуге, уходящей вокруг стадиона к стороне, прилегаюшей к заливу, мчался с неправоподобной для человека скоростью, но волк-цыган, давший им невольную фору, быстро их нагонял…

Когда противник показывает спину и пятки, когда он улепетывает от тебя, не помышляя об иной защите, кроме быстроты ног, кровожадность и силы твои удваиваются, а кураж и азарт погони затмевают все: здравый смысл, чувство меры и чувство опасности. Так и цыган не заметил, что он один гонится за тем, кто только что с легкостью уничтожил всю его ватагу, а его самого и Гешу, чудище в обличье медвежонка, обоснованно напугал. Он-то гонится, а Геша отстал, и его не слышно…

Вдруг Филарет остановился, отбросил от себя девушку, все еще бесчувственную, но она, вместо того, чтобы тяжелой куклой шмякнуться о землю, мягко и плавно, словно пушинка, или воздушный шарик, послушная приказу-заклинанию опустилась на траву.

Как вкопанный остановился и цыган-оборотень, встал на задние лапы и вновь принял человеческий облик. Нет… слышно Гешу. Ревет медведь, дикая ярость в реве его… и не менее дикий испуг.

– Слушай, губан, волком ты лучше смотрелся, а в качестве гуманоида ты та еще тварь, мерзее мерзкого – и на морду, и на манеры! Подойди сюда.

– Ты… Не очень-то… Мы же договаривались миром дело решить, да ведь? Ты же сам сказал, сверху вниз кивнул? – Цыган резко крутнулся, но с тем, чтобы драпать уже, а не драться – и не успел: из земли выскочило длинное ржавое щупальце, за ним второе и третье, миг – и цыган оказался словно в паучьих силках.

– Нет, ну ты понял? Арматура меня слушается с полуслова – хорошие сорта стали, держат крепко, хоть и подгнили малость. А тебе тверже меди и золота ничего не согнуть, небось? К тому же и серебра, я уверен, боишься? Марал сохатый, погнался он… Не мырхайся, стой, где стоишь – не то порвут. Что такое сталь – знаешь?

– Слышал, но кроме как на злато да бронзу не колдовал… Отпусти, а? Ты ведь Филарет? Так тебя зовут?

– Зовут. На его, имечко, попробуй, позаклинай на него, авось поработишь. Вот смотри: след на песке оставлю, можешь плюнуть, коли губы хватит дотянуться…

– Что ты, я и не думал… Не губи, а? Зачем серчаешь? Дело-то ведь такое – жилки рядом, на соседнем острове, вот и хлебнул силушки, ну поувлекся… А? Что с Гешкой-то? Что он так?

– Геша? Смотри, не жалко. Сам умеешь, или показать?

– Вот спасибо, он как сыночек мне… Сам, я сам посмотрю, я умею, только развяжи…

– Сыночек? А чего-ж ты кровиночку свою в наморднике держал?

– Гы-ы… Так ведь озорует, не уследишь – и вцепится, и отца с матерью не разберет, когда не пожрамши – во утроба-то какая! Вчера Пыля махнула ушами – а он хвать! – только когти и выплюнул. А до человечины охоч – хлебом не корми! Развяжи, беспокоюсь об нём!

– А-а, развяжи. Да там уже все и закончилось. Нет уж, друг-цыган, из моих рук смотри как дело было. – Филарет крутанул правой рукой, взметнулась облачко пыли и стало окошком в то место, где стояла скамейка…

Геша, чудовище в медвежьем облике, ринулся в погоню за Филаретом, да цепь вдруг помешала: зацепилась за бетонный столб уличного фонаря и слиплась в кольцо. Больно было Геше в узком ошейнике, но вывернул он столб, оборвались провода – и все равно остался на якоре: откуда ни возьмись, чуть ли не из-под земли, выпрыгнули четверо на козлиных, серой шерстью покрытых, ногах, с козлиными бородами, каждый по пояс медведю, но длиннорукие все и бесстрашные. У каждого в руках вилы. Вот они этими вилы под бока медведю суют, и в пах, и в морду, и в задницу! Медведь шарк огроменной лапой, цап другой! – еще один столб своротил богатырским ударом, цепь порвал, наконец, а этих – ну никак не подцепить, козлоногие всегда проворнее оказываются, только блеют довольные и языки показывают Геше. А другой раз и нагнутся, макнут козлиные бороды в алое, лизнут, смеясь, из липкой лужицы – из медведя кровь обильно стала течь, весь уже неглубокими ранками покрылся Геша. Смотрит на это цыган, стонет, да ничего поделать не может, потому что связан он, да и прошлого не вернешь – Филарет ему прошлое показывает. Вдруг еще четверо явилось, но уже не козлоногие, а жабы, огромные, темно-серо-зеленые, с жадно разинутыми ртами, а за ними еще четверо, и еще. Но стоят смирно и в потеху не мешаются, только облизываются длиннющими языками, зобы раздувают. И терпят, и ждут. И не то чтобы стоят, но передвигаются вослед зрелищу, потому что бедовые козлоногие подогнали медведя в самому стадиону, подскочили и в четверо вил выкинули Гешу вниз, в чашу стадиона! Медведь кубарем выкатился на поле – только след за ним из зрительских посадочных мест – как неряшливая просека, словно огромный валун сквозь лес с горы скатился! А этим четверым козлоногим, видимо, только этого и надо было, чтобы медведь на ровной площадке оказался. Им, видно, прискучило тычками да лизаньем тешиться: отбросили они вилы, прыг на Гешу – двое на передних лапах повисли, к земле пригнули, двое за задние ухватили, да и опрокинули на спину. А еще бегут двое козлоногих, то ли блеют, то ли хрюкают от предвкушения: несут ствол дерева, в пол-охвата толщиной, крона и корни обгрызены и заострены, кора оборвана, а все же не вся, видно, что осину загубили.