Сью Кид - Кресло русалки

Я приехала без приглашения, оставив мать рыться в кипе кулинарных справочников.

– Не знала, где застану тебя, – сказала я Кэт, – здесь или в «Русалочьей сказке».

– Сегодня я открываюсь после обеда, – ответила она, жестом приглашая меня войти.

– Как с утра Хью? – спросила Хэпзиба, выражая общую мысль.

– Он вчера уехал.

– Я же сказала тебе, что он уедет, – произнесла Бенни, скрестив руки на груди.

Бенни, смотря по настроению, могла быть утомительно чопорной, а иногда, как сейчас, просто невыносимой.

Кэт проигнорировала ее замечание.

– Что случилось? Человек только вчера приехал.

– Знаешь, – сказала ей Хэпзиба, – тебе действительно надо учиться чувствовать, когда пора заткнуть пасть.

Взяв мою руку, она провела меня на кухню, где было жарко, пахло чесноком и хлюпала посудомоечная машина. Стены кухни были выкрашены в насыщенный бурый цвет загустевшей грязи, и повсюду висели русалочьи побрякушки.

– Я заглянула на минутку выпить чашку кофе. Мы как раз собирались его разлить, – сказала Хэпзиба.

Она наполнила четыре кружки, пока мы рассаживались за длинным дубовым столом. В глиняной чаше посередине горкой лежали сливы, апельсины и огромные лимоны.

– Мать сегодня с утра просто не узнать, – сказала я, стараясь не возобновлять беседу о Хью. – Похоже, обед здорово пошел ей на пользу. Она говорит, что собирается вернуться в монастырь и снова начать готовить. Сидит дома и разрабатывает меню.

– Только убедись хорошенько, что они спрятали тесаки, – сказала Кэт.

– Кэт! – прикрикнула на нее Хэпзиба.

Я поставила чашку.

– Неужели ты думаешь, она сделает это снова?

– По правде говоря, нет, – ответила она. – Но так или иначе скажи им, чтобы спрятали тесаки. Лишняя осторожность не повредит. – Кэт поднялась и придвинула к моему стулу магазинный пакет. – Шем оставил вчера днем все, что нужно для твоих художеств.

Я стала рыться в пакете, выкладывая содержимое перед собой на стол. Там оказались полуторадюймовая кисточка из собольего волоса, номер четвертый для мелкой работы, палитра Джона Пайка и пачка акварельной бумаги восемнадцать на двадцать четыре. Размер бумаги заставил меня занервничать – он был намного больше, чем я просила. И краски были не для начинающих, как мне хотелось, а для настоящих художников. Художников. Я перебрала все тюбики: желтая охра, красный, лазурь, крапп-марена, жженая сиена, умбра, зеленый, ультрамарин.

Я лишь смутно осознавала, что все остальные наблюдают за мной. В груди у меня пылало, будто жгло колючими искрами бенгальских огней, размахивая которыми, мы с Майком носились вокруг дома в ранних летних сумерках.

Оторвавшись от красок, я увидела, что Кэт улыбается мне. Прядки волос падали ей на уши. Сегодня они казались охристо-рыжими.

– Так когда я смогу увидеть картинки с русалками в своей лавке?

– Вдохновение приходит, когда хочет, – огрызнулась я.

– Ах да, извините. Позвольте перефразировать. Когда, как вы полагаете, придет ваше вдохновение?

– Помнится, у нас была сделка. Ты собиралась поговорить с отцом Домиником и посмотреть, что ему известно о причинах, по которым мать отрубила себе палец, помнишь? А взамен я собиралась нарисовать русалок. Так… ты поговорила?

Кэт отвела глаза, устремив взгляд в окно над раковиной, на филигрань игры света на стойке. Пауза затягивалась. Я слышала, как Бенни дурачится, щелкая крышкой сахарницы. Хэпзиба встала, подошла к кофеварке и налила себе еще чашку.

– Я не говорила с ним, Джесси. – Кэт повернулась ко мне. – Так уж выходит, что я согласна с отцом Домиником. Не думаю, что кому-нибудь, особенно твоей матери, станет легче, если мы начнем рыться в причинах. Это только расстроит Нелл. Так или иначе, это лишено всякого смысла. Слушай, извини. Я понимаю, что обещала тебе переговорить с ним, но думаю, это неправильно. И вот тебе мой совет – брось.

Я разозлилась на нее, и все же у меня появился соблазн сделать так, как она говорит. Я понимала, что силы матери на пределе.

– Ладно.

– Ты хочешь сказать, что бросишь эту затею? – спросила Кэт.

– Нет, я хочу сказать, что больше не буду просить тебя помочь мне. – Я произнесла это смиренно, чувствуя, что злость проходит. Кэт верила, что поступает как лучше, и я никогда не стану убеждать ее в обратном.

Кэт насторожилась и жалобно посмотрела на меня, притворяясь, что раскаивается.

– Но ты же все равно нарисуешь мне русалок, правда?

– Бога ради, нарисую я тебе твоих русалок, – вздохнула я. Мне бы и хотелось рассердиться на нее – и я пыталась, чтобы мой ответ прозвучал зло, – но, когда я посмотрела на кисти и краски, которые она достала для меня, не смогла.