Сью Кид - Кресло русалки

Зазвонил телефон, и Кэт пошла снимать трубку. Хэпзиба, стоя у раковины, мыла кофейник. Кухня наполнилась журчанием воды, и у меня перед глазами мгновенно промелькнул отрывок из приснившегося накануне. Я подумала, что сейчас – в эту самую минуту – делает Уит. Мне представилось, как он сидит в своем коттедже, зарывшись в книги, капюшон откинут и уютно покоится между лопатками. Я увидела его в бегущей по протокам джонке и тот замечательный оттенок, который его глаза приобретают на солнце, – цвет синего полотна.

Думать о нем подобным образом было совершенно по-детски. Но иногда я не могла иначе. Я воображала наши тела, тесно прижавшиеся друг к другу, и то, как я воспаряю над собой во что-то лежащее по ту сторону времени и пространства, где я могу делать все, чувствовать все и где внутри меня не останется пустот.

– Так расскажешь нам, почему уехал Хью? – спросила Кэт, тяжело привалившись к стойке. Я даже не услышала, как она вернулась в кухню.

– Он и не собирался оставаться надолго, – ответила я.

– Даже на ночь? – Она посмотрела на мою левую руку. – Вчера на тебе было обручальное кольцо. А сегодня нет.

Бенни через стол уставилась на мою руку, потом посмотрела мне в лицо. Это был тот самый взгляд, когда в «Русалочьей сказке» она сообщила мне, что я влюблена в одного из монахов. Сознание, что она сообщила обо всем и своей матери, вызвало во мне ничем другим не объяснимую необходимость признаться.

Когда Хэпзиба подошла и встала рядом с Кэт, мне пришло в голову, что, пожалуй, это была главная причина, по которой я приехала сюда. Потому что мне отчаянно нужны были исповедники. Потому что в глубине души мне было страшно. Потому что лежавший на мне груз был по крайней мере раз в десять тяжелее меня самой и у меня уже не оставалось сил нести его. Мне вдруг захотелось упасть ниц перед Кэт и Хэпзибой, уткнуться им в колени и почувствовать, как они обнимают меня за плечи.

– Случилось что-то ужасное, – сказала я, сосредоточившись сначала на вазе с фруктами, потом на столешнице. – Хью и я… кажется, мы расстались. – Немного скосив глаза, я увидела подол платья Хэпзибы, остроносые туфли Кэт, квадраты света, падавшего в окно. Капал кран. Запах кофе плавал в воздухе, подобно туману. – Я влюбилась в… в другого, – закончила я.

Я не решалась поднять глаза. Гадала, какое выражение написано теперь на их лицах. Я не чувствовала себя нелепо, признавшись им во всем, как предполагала ранее. Да, мне было стыдно, однако, сказала я себе, по крайней мере я женщина, испытавшая нечто реальное, не желающая притворяться, готовая воспринять себя и свои чувства всерьез.

– Бенни рассказала нам, – ответила Кэт.

Существовало их общее правило, что Бенни никогда не ошибается, но меня удивило, с какой легкостью они приняли на веру ее слова в данном случае.

– Она сказала нам, что этот «другой» – один из монахов, – добавила Кэт.

– Да. Брат Томас.

– Это который новенький? – спросила Хэпзиба.

Я кивнула:

– Его настоящее имя Уит О'Коннер.

– Ты сказала Хью? – не отставала Кэт.

– Нет, я… я не смогла.

– Хорошо. – Кэт шумно выдохнула. – Иногда быть честной – попросту глупость.

Я заметила, что мои руки, лежащие на столе, сложены как для молитвы, пальцы переплетены так тесно, что даже болели. Кончики налились кровью.

Кэт села по одну сторону от меня, Хэпзиба тяжело опустилась по другую и своей коричневой рукой накрыла обе мои.

– Когда я думаю о Хью, то чувствую себя ужасно, – сказала я. – Но мне не отделаться от ощущения, что Уит предназначен мне судьбой. Пару дней назад мы ездили на его лодке на птичий базар и разговорились. У него была жена, которая умерла. – Я замолчала. – Кажется, я сбиваюсь с пути.

– Во-первых, про человека, который влюбился, нельзя сказать, что он сбивается, – сказала Кэт. – И никто не собирается тебя осуждать. По крайней мере в этом доме. Видит Господь, я не брошу в тебя камень. Однажды я оказалась точно в такой же ситуации.

Я с удивлением посмотрела на нее – высоко поднятые брови сошлись к переносице, а на губах появилась горькая и счастливая усмешка.

– Так вот, тот человек не был монахом. Господь – да святится имя Его – избавил меня от такого курьеза. Это был портовый лоцман из Чарлстона, который обычно приезжал сюда удить рыбу и за сетями. Боже, как я любила этого человека, несмотря на одно неудобство – то, что я была женой Генри Бауэрса. Мне было примерно столько же, сколько тебе, – старовата, чтобы позволять себе такие развлечения, понимаешь? Оглядываешься и думаешь: и ради этого я жила? Я была замужем двадцать лет. Двадцать. Время, когда супружеский клей становится таким старым, что начинает затвердевать и давать трещины.