Герард Реве - Тихий друг

Сначала было молчание, которое я нарушил вопросом, чего бы они хотели выпить. Оба мальчика, к некоторому моему удивлению, предпочли выдержанную можжевеловку, девочка — вермут, от которого с первого же глотка зашлась сильным кашлем.

Я начал потихоньку, с красного, и поднял бокал, намереваясь произнести некий тост, но ничего особенного мне в голову не пришло.

— Плодородие, друзья мои, — изрек я, — и славный урожай, если погода благоприятствует.

Некрасивый мальчик заговорил, и шуршащим, нечистой настройки голосом сделал какое-то замечание насчет совершенной уединенности моего жилища. Я согласился с ним, однако при этом почти не глядел на него, — но на другого юношу, — когда я проходил мимо него к буфету, от его короткой черной куртки на меня пахнуло бесспорно священным, головокружительным запахом, который всякий красивый мальчик приносит с собой, входя с мороза в теплую комнату (никто во веки вечные не будет в силах описать его, но он пробуждает дрожь и на мгновение прерывает дыхание). Теперь я мог убедиться, что мальчик действительно был восхитителен: очень темные, и все же светлые, гладкие волосы, спереди чуть взлохмаченные, придавали ему нечто беззащитное; серые глаза, пусть и не большие и задумчивые, тем не менее были посажены достаточно глубоко, чтобы сообщить лицу некую застенчивость, а крупный рот, хотя и печальный и спокойный, был еще детским. Я даже легко простил ему двуцветный, чересчур длинный вязаный шерстяной шарф в красно-черную или красно-белую клетку. Он заговорил, отчетливо двигая кадыком, форма которого вызвала бы у меня раздражение, принадлежи он кому-то другому, но у этого мальчика я его безусловно одобрил и мечтательно впивал темный голос, которым он с наитрогательнейшей искренностью изрекал чудовищные банальности.

— Определенно, в довольно обширных группах юношества растет интерес к вашей работе, и прежде всего к вам, как к личности.

Ах ты золотко. Неужто правда? Кто знает, может и да.

— Я со всей серьезностью подхожу к моей работе, — смиренно отвечал я.

(Теперь, когда уже два с половиной года спустя я пишу всё это темными днями, прислушиваясь к отдаленным туманным сиренам за окном и рассматривая в рекламных проспектах одежды пажеподобных школьников лет двенадцати-тринадцати, лихорадочно мастерящих машинки из конструктора или модели самолетов, покуда их, привязанных к скамье, не станут подвергать длительному наказанию ремнем и тростью, я по-прежнему отчетливо вижу перед собой его лицо, и все столь же часто, терзая свою Сокровенную Плоть, — в ночи, в утренних сумерках или смертельно бледном безмолвии полудня, — это в его славу, и для него желаю я бесчисленных, беззащитно униженных и плененных им конструкторных мальчиков).

Разговор не завязывался, и все же я жаждал, чтобы они еще долгие часы оставались у меня, и Бог знает какие подыскивал для этого слова, как вдруг неприглядный мальчик приступил к деловой стороне визита. Гонорар, которым они располагали для меня, был минимальным, если вообще существовал, и все же я принял их приглашение и записал дату.

— Вы всегда один здесь? — спросила девочка.

— Частенько, — ответил я.

— Ну, кто-нибудь иногда заходит?

— Нет, почти никогда. — «Слава Богу», чуть не добавил я, но в последний момент сдержался, остановив взгляд на стройном мальчике.

— Тебе-то можно всегда, — почти беззвучно прошептал я. Как же его зовут? (Они представились привычной скороговоркой, но я не запомнил ни единого слога.) Засмотревшись на его правое ушко, верхний край которого чуть прикрывали пряди на висках, я решил, что его зовут Андре. Да, он придет, один, в самоубийственный час воскресного дня, ровно в три, одетый в столь узкие, чуть преувеличенно модные брюки светло-синего черничного бархата, что я буду хлестать его, пока он не заплачет, дабы потом пасть пред ним на колени и купить ему настоящую паровую машинку.

Внезапно я по их движениям и взглядам уловил, что они собираются уходить.

— Совершенно не обязательно трогаться прямо сейчас, — торопливо сказал я. — Еще по глоточку.

Однако мне пришлось наполнить стаканы только мальчикам, поскольку девочка, лишь наполовину осушив свой, больше не хотела, и притом заметила, что «нужно все-таки за временем следить».

— Мы ведь ужасно мило сидим, не правда ли? — начал было я, но они проявляли явное нетерпение, и через несколько минут все трое уже вышли в садик перед домом. Я проводил их по аллейке до ворот. Справа, на краю деревни, напротив дома поэта Нико В. стоял автомобиль; он стартовал и медленно двинулся в нашу сторону. Теперь спешка получила объяснение: тот, кто привез их сюда на машине, все это время ждал.