Елена Колина - Предпоследняя правда

Когда Грише весной присудили премию за доказательство гипотезы Пуанкаре, в прессе была довольно сдержанная реакция, — ах, гипотеза Пуанкаре… а что такое гипотеза Пуанкаре… не объясняйте, это не интересно… Гипотеза Пуанкаре крайне далека от народа. Даже о теореме Ферма слышали больше людей.

А сейчас!

Деньги!

Потому что людей по-настоящему интересуют только ДЕНЬГИ!

Деньги, поэтому все чрезвычайно возбудились — хотят знать, как это — отказаться от МИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ!

Гриша не дает интервью, и никто не знает, почему. А я знаю.

Я сказала маме — я знаю, почему Перельман не дает интервью.

Мама тут же вспыхнула:

— Это звучит крайне самонадеянно, что ты можешь знать о ТАКОМ человеке?

…Да?.. А сколько времени я провела, слоняясь по двору Дворца пионеров около огромных елей? У входа в корпус, в котором был маткружок? Или поджидая Леву в коридоре у аудитории? Пока они решали свои задачки? Гриша был вместе с Левой в маткружке. Если встретить женщину, которую знала девочкой, то это совершенно незнакомый человек, все эти детские бантики-секретики-косички не имеют к этой взрослой женщине никакого отношения. А мальчики не меняются, мальчики сразу навсегда. Тем более Гриша.

Лева ходил в маткружок два раза в неделю, два раза в неделю умножить на девять учебных месяцев умножить на два года — равно вечность. Так вы меня спрашиваете, откуда я знаю за Гришу?

Вот черт, какой прилипчивый этот одесский говор!

Я только что закончила писать серию, где действие происходит в Одессе. Не уверена, что в Одессе есть люди, говорящие с «одесским» акцентом. Не уверена, что в природе вообще есть такие люди! Но в сериале все должны говорить именно так — это требование редактора.

Потом я много раз видела Гришу в 239-й. Я вот только не помню, учились они с Левой в одном классе или в параллельных. Но на стенах 239-й школы на втором этаже они до сих пор висят рядом как победители всех олимпиад на свете. В этой школе галерея победителей олимпиад, как галерея героев войны 1812 года в Эрмитаже.

Для того чтобы поступить в маткружок, нужно было сдать экзамен. Родители в коридоре говорили, что конкурс в маткружок больше, чем в университет.

Фира с другими бледными от волнения родителями сидела в коридоре, а я пошла в аудиторию вместе с Левой, — просто от любопытства. Кроме меня там были одни мальчики.

Это было так интригующе не похоже на школу! Каждому выдали листок с задачами, мальчики сидели за партами и решали задачи, а за столом перед ними сидел ТОЖЕ МАЛЬЧИК, на вид десятиклассник. Я потом узнала, что он студент университета. Наверное, у него было такое не учительское лицо, не скучающее и склочное, а смущенное и счастливое.

Всего было 10 задач. Первую задачу я помню: «Сколько детей должно быть на первом занятии в маткружке, чтобы по крайней мере трое из них не знали друг друга?»

Лева подошел к преподавателю первым, сдал свой листок. Я сдала листок вторая, сразу за Левой. Подошла к столу, сказала: «Извините, я, кажется, не туда попала… можно мне уйти?..»

Родители в коридоре бросились к Леве — ну, какие задачи?

Лева сказал — ерунда, легкие, и рассказал первую задачу: «Сколько детей должно быть на первом занятии в маткружке, чтобы по крайней мере трое из них не знали друг друга?»

— Сколько? — взволнованно закричали родители.

— Шестеро, — сказал Лева.

Когда мы пришли домой, папа сказал, что эта задача — частный случай теории Рамсея или теоремы Рамсея, точно не помню. Странно, что я вообще это ПОМНЮ… Наверное, потому что «теория Рамсея» звучит красиво и загадочно.

Лева два раза в неделю ходил в маткружок, а меня тетя Фира отдала в клуб биологов на орнитологию. Меня не интересовали птицы, и у меня была музыкальная школа, но мамины ссылки на музыкальную школу не помогли. Тетя Фира хотела, чтобы мы с Левой возвращались домой из Дворца вместе. Как будто Лева сам не мог выйти из Дворца, перейти Фонтанку по Аничкову мосту, повернуть на Рубинштейна!

В клубе биологов читали лекции про миграции птиц, про гнездование. Птицы вьют гнезда из соломинок, из травинок, из веточек, из пуха. Про повадки голубоногой олуши.

Лучше бы Лева просто сдавал меня в гардероб, и я бы хранилась там, как мешок с тапками, пока он решал задачи!

Я прогуливала, в хорошую погоду болталась на улице около огромных елей, а в дождь и мороз сидела в коридоре около Левиного класса.

В седьмом классе Лева уже сам ходил в маткружок, и я получила свободу от голубоногой олуши и красноклювых ткачиков, и — и — между прочим, детские обиды сохраняются на всю жизнь! Я до сих пор обижаюсь на тетю Фиру за голубоногую олушу.