Виталий Павлов - Герцеговина Флор

Могло быть… А как есть? Я играю на бас-гитаре в полупрофессиональном коллективе. Мне двадцать семь лет. У меня приятный тембр голоса. Поэтому я еще и пою.

Я пою в нашем городке…

Дальше не помню. Вообще, я плохо запоминаю текст песен, приходится пользоваться шпаргалками.

Да, так вот я пою. По шпаргалке. Несерьезное занятие. Хотя некоторые поют в восемьдесят лет и не считают это занятие несерьезным.

Сердце, тебе не хочется покоя…

И ничего. Никто не думает, что этот человек занимался или занимается несерьезным делом. Может быть, в восемьдесят лет для меня это тоже будет серьезным делом. А сейчас? Сейчас я лечу не с олимпиады, и жены у меня нет, и нет сына, а мне уже двадцать восемь. Уже начал прибавлять. Интересно, почему?

Почему?

Ну, вот и последний вопрос, который так мучает меня, и который я каждый раз так не хочу себе задавать. Почему я здесь, в этом самолете? Когда я сел не в свое кресло? Сейчас, здесь, в самолете, или тогда — в аудитории, в институте? Все это напоминает мне школьные каникулы. Вся эта моя жизнь. С полетами, репетициями, бутылками и фарцовщиками аппаратурой. Каникулы, когда хочется думать, что первое сентября еще далеко, что, может быть, оно не наступит вообще. Это ощущение каникул не дает мне покоя. Настоящие каникулы обязательно заканчиваются. Они всегда заканчивались.

«Настоящее». Вот слово, которое я так долго искал. Настоящее — это для меня? Окончательное? Вот мы летим вместе с Иликом черт знает куда, везем огромные деньги, чтобы купить две колонки с динамиками и два ящичка радиодеталей. Значит, мне это нужно? Значит, именно этим я буду заниматься теперь всегда? До восьмидесяти лет? Значит, в этом почтенном возрасте я все еще буду выбегать… Нет, выбираться! Выползать на сцену с гитарой и петь? Я буду принимать бутылки в пункте стеклотары, когда понадобятся деньги на новую аппаратуру? Собственно, почему до восьмидесяти? Есть еще и пенсия. Значит, до пенсии? Играть на гитаре и петь до пенсии?

Так? Быть на каникулах? Только почему у меня остается уверенность, что это каникулы? Почему? А первое сентября когда-нибудь обязательно наступит. Это я точно знаю.

В иллюминаторы видны Кавказские горы. Эльбрус. Казбек. Горы легче всего покорять на самолете. Казбек. Эль… Я засыпал. Странно, до этого я никогда не спал в самолетах.

Мне снился сон.

На холмах Грузии лежал «Динаккорд». В целлофане. Огромная пачка сигарет. Я дергаю за красненькую полосочку, спускающуюся с гор, срываю целлофан. Мимо катится Жисть-копейка. Кривая, воды не напьешься. Подпрыгивает на кочках, подмигивает солнцу. Жизнь — хороша, хоть и гнутая вся. Все поют. Голоса чистые, как бутылки перед тем, как в них пиво зальют. Только «Динаккорд» хрипит, извиняется. Простудился в горах. Летит стая журавликов. Динаккор- довских, хромированных С фирменными микрофонами. Среди них черный набриолиненный фарцовщик. Юра Кожаный.

- Кар, кар… Две копейки есть? Счас звякну в одно место. Доктора вызову, пусть подлечит «Динаккордик»! Дай две копейки… Кар, кар…

— Нету! Вон копейка летит, но у нее восьмерка, в автомат не влезет. И не каркай, пожалуйста.

А это что такое? Квадратное, холеное, гладковыб- ритое?

Э, так ведь это судьба-индейка! В целлофане. Голландская. С сыром внутри. Смотри-ка, играет… Человеком… Как смычком. На «Динаккорде»! Звук! Зву- ук… И человек тоже играет. На трубе. Тоже зву-ук…

Э! Звук! Звук! Сапожник! Звук! А это потому, что рубашка у него несвежая. Звука нет. Последний вчера сдали. Как куда? Куда положено. На пункт стеклотары. По пятнадцать копеек за емкость. Вот только это осталось. Горлышко охрипшее. Как не примут? А кто в окошке? Кто сегодня работает? Счас примут! Кто это? Женского рода. Судьба? Да нет же! Это же… Стекло мутное. Это же Люда. Как Люда? А где же студент? У себя в кабинете? А… Вот на табличке все написано. Кандидат в мастера спортивных наук. Прием тары по личным вопросам ежедневно. Двадцать четыре часа в сутки. И смирно мне! Смир-на-а- а! А то ходят туг всякие иностранные подданные. А где живут? Где? В «Динаккорде»? А? Пристегнуть ремни? Чтобы судьба не вывалилась? Затянуть пояса, как в газетах пишут? Пристегнуться и не курить? А спасибо, спасибо! Не курю. Спортсмен. Ну, разве что динаккордовскую… Ну, все, все! Просыпаюсь. Да не спортсмен я никакой! Не спортсмен. Про- сы… Все, просыпаюсь. Тбилиси.

Я и раньше знал, что в Тбилиси живут гостеприимные люди. Через два дня я вдруг спохватился, что уже второй раз обедаю не дома. И это при том, что я человек совсем не пьющий.