Александр Григоренко - Мэбэт

Есть лишь один способ победить — нужно отказаться от себя, забыть то, каким за годы земной жизни привыкли видеть тебя люди и ты сам. Пройти Тропу Громов от начала до конца сможет тот, чья сила не столько в храбрости и умении владеть оружием, сколько в способности изменяться, каждый раз становиться другим, быть не похожим на себя прежнего. Если идущий не обладает этим умением, ужас уничтожит его в самом начале пути.

Все это ждало Мэбэта.

Когда ударил серебряный свет, любимец божий сделал навстречу ему несколько шагов и обернулся. Соснового ущелья он уже не увидел, а на месте лесного острова зияла белая пустота.

Святилище стояло на краю миров — им заканчивалась тайга. Но эта была не та земная граница, где леса переходят в тундру и с каждым днем пути деревья становятся все меньше, будто хотят исчезнуть совсем, приближаясь к темному, ледяному пределу мира.

Там, где пролегала Тропа, не было ни деревьев, ни снежных заносов, скрывающих замерзшие болота, — только бесконечное, белое пространство, будто отглаженное долгим, одиноким ветром. Однако, и ветра не было, как и солнца — но только свет, молочно-белый, ровный, исходящий неизвестно откуда. Холодный воздух не жег лицо. Только снег был настоящим и скрипел под лыжами почти так же, как в тайге.

Сама Тропа, едва заметная, выделялась не примятостью снега, но его цветом — серо-синим. По цветному снегу шел Мэбэт, шел, как ему казалось, долго, и в сердце его холодным скользким червем заползало ожидание опасности. Сердце уже не умело биться с той спокойно ровностью, как в прежней жизни.

Засвистело что-то — сначала далеко и тонко, будто пурга выводит злую песню на дырявых ровдугах, покрывающих бедные чумы, — потом нестерпимо пронзительно, так что Мэбэт, бросив пальму, скорчился и зажал обеими ладонями уши. Свист двоился, троился, множился — и вместе с ним назревала в небе чернота. Раздробившись на бесчисленные точки, она бросилась на любимца божьего.

Это были койи — духи болезней, птицы с головами змей. Они ненавидели Мэбэта сильнее, чем все другие духи. Они скалили зубы и копили яд на любимца божьего, но так ни разу и не отведали его: они были голодны Мэбэтом, как никем из людей. Его здоровье приводило их в исступление бешенства. Койям не досталось ни от сердца его, ни от печени, ни от мышц и внутренностей; они не проникли в него костоедом, зубной болью, распуханием десен, ранами, нарывами, язвами и той болезнью, при которой кажется, что в глаза насыпали раскаленного песка. Теперь койи хотели получить все, что считали своим.

Мэбэт упал лицом вниз и если бы не двойная шкура малицы, змееголовые вырвали бы ему хребет. Войпель хватал черных птиц на лету, рывком отбрасывал оторванные головы, и те шипящими веревками уползали в снег. Но безголовые койи улетали, вместо них появлялись другие… Мэбэт увидел это, когда ему удалось встать на ноги. Он размахивал пальмой, пытаясь поразить черных птиц, но почти все удары уходили впустую, и если одна змееголовая все же падала, другие вцеплялись в спину, руки, лицо. Он был весь в крови и силы уходили…

— Беги!

От окрика вздрогнул Мэбэт.

— Беги, спасайся, нам не одолеть их.

Это говорил Войпель.

— Беги!

— Как бежать? Куда бежать? — растерянно спросил Мэбэт. Он еще не знал, что такое спасение бегством.

— Чем оставлять им тебя, я сам разорву тебе глотку — так будут лучше. Беги!

Побежал любимец божий. Он не думал о позоре. За его спиной бушевал Войпель, из последних сил отбиваясь от тучи змееголовых. Пространство над их головами наполнялось чернотой, и скоро туча уже не гнала, не преследовала человека и пса — она окружала, обволакивала их и начинала пожирать.

— Брось им один год! — кричал Войпель.

— Нет!

— Тогда нет смысла идти, мы не доберемся до следующего чума, они разорвут тебя здесь…

— Я не вижу никакого чума, где он? — кричал Мэбэт.

— Он еще далеко, но если бросишь им хотя бы год, мы успеем добежать.

— Я не хочу бросать им год…

Змееголовая впилась в щеку Мэбэта. Он завопил от боли и, схватив птицу за черное тело, отбросил его, но извивающаяся шея с крохотной зубастой головой осталась на его лице.

— Глупый ты человек, и погибнешь ты глупо, — прорычал Войпель. — Слушайся меня, как я повиновался тебе.