Джоанна Кингслей - Лица

После выпуска из колледжа Жени сняла небольшую квартирку на лето. Меньше, чем в десяти минутах ходьбы от лаборатории — две комнаты на четвертом этаже, как у Дэнни, и прямо за углом от его дома.

Но на лето он не собирался оставаться в Кембридже. Перед отъездом в Янгстаун он позвонил ей и поздравил с поступлением в медицинскую школу и тут же сообщил, что его рассказ принят для публикации в журнале «Трансатлантическое ревю».

— Поздравляю, — в свою очередь сказала Жени.

— Да. Хорошо. Я скажу родителям, что ты передаешь им привет.

— Конечно. Скажи, что я их люблю.

— И Хаво.

— И его тоже. А как он?..

— Летом будем решать всей семьей. Если потребуется порекомендовать специалиста, я тебе позвоню.

— Хорошо.

— Если ты поступила в медицинскую школу, значит, осенью будешь здесь. Может быть, тогда выпьем по стаканчику вина?

— С удовольствием.

— С тобой все в порядке?

— Да, спасибо. Больше никаких инцидентов.

— Я рад. Ну, береги себя.

— И ты тоже.

Закончив разговор, Жени почувствовала опустошение. Дэнни, его семья — хорошие любящие люди. А Дэнни такой блестящий, такой… Нет смысла продолжать, оборвала она себя. Дэнни — закрытая глава, глава из ее лет в колледже. Все прошло, и с этим покончено.

Маленькая квартирка оказалась душной. Вентилятор на ножке не мог разогнать тяжелого воздуха, а открытое окно приносило с улицы шум и запахи с кухни напротив. Возвращаясь по вечерам, Жени приходила в ужас. Обычно после работы в лаборатории она направлялась в бассейн и плавала там не меньше сорока минут. Потом по дороге домой задерживалась где-нибудь перекусить. Чтобы заснуть, она старалась измотать себя и умственно, и физически. Но часто по ночам просыпалась уже через несколько часов и лежала в темноте, перебирая в голове планы и дела на предстоящий день.

В лаборатории одними и теми же экспериментами занимались параллельно несколько групп, используя одинаковые вещества и животных. Жени по-прежнему работала с крысами, хотя другие экспериментаторы ставили опыты над собаками, мышами, морскими свинками и обезьянами. Они изучали, как отзывается нервная система животных на вещества, вводимые внутрь. Заставляли их вдыхать. Доктор Дженсон объяснил, что целью исследований будет выявление компонентов, пагубно влияющих на организм во время анестезии.

В лаборатории Жени, как и другие, почти постоянно работала в маске, и все же бесцветные газы вызывали головокружение, а иногда и рвоту, и тогда лаборанты прерывали работу, чтобы выйти на свежий воздух. Систематизировать данные и даже просто хорошенько подумать оказывалось сложным в удушающей атмосфере лаборатории, но жесткие правила запрещали выносить записи из помещения даже на вечер. И Жени была вынуждена оставлять в запертой лаборатории схемы, таблицы с формулами и собственные записи на желтых листочках блокнота, полагаясь только на свою память. Только в голове она могла выстроить в ряд результаты. Бессонные ночи давали время для анализа дневной работы.

Для личной жизни не оставалось ни сил, ни времени. Она отвергала приглашения сотрудников лаборатории и своих однокурсников, которые после окончания колледжа остались в Бостоне. Слишком уставала. Ежедневное плавание в бассейне возрождало ее настолько, что вечером она была способна как следует поесть (мысль о еде во время работы вызывала лишь приступ тошноты), но после ужина ей хотелось только заснуть.

От усталости, решила она, у нее появилось чувство, что по дороге в лабораторию и домой за ней следят. Она останавливалась и резко оборачивалась, но не могла разглядеть возможного преследователя. Она уверяла себя, что все себе вообразила. К тому же, после того случая в студенческом городке, к ней больше никто не подходил. Кто бы ею ни интересовался, теперь он должен знать, что с тех пор, как Жени уехала из России, у нее не было весточки от отца.

Она говорила себе, что никто не следует за ней, кроме тени собственного воображения. Ее иммиграционные бумаги по-прежнему не были готовы. И хотя Бернард каждый раз уверял ее, что это лишь по причине безалаберных чиновников и что дело вскоре будет решено, Жени нервничала из-за своего неопределенного положения.

В конце июля ее позвали в лабораторию к телефону.

— Из Вашингтона, — сообщил, закрыв ладонью микрофон, лаборант и подал ей трубку. — Из Государственного департамента.

У нее перехватило дыхание.

— Алло?

— Привет, Жени, — это был Пел. Его голос звучал неуверенно, даже застенчиво. Он говорил по-деловому, сообщил, что завтра утром вылетает в Бостон и просил о встрече.