Джоанна Кингслей - Лица

Да, — простая история детства — мать бросила, отец арестован — превращалась в сагу, историю предательства, расцветшего из любви, и любви, приводящей к самопожертвованию. Что-то такое было у Достоевского. Как мало она понимала тогда на занятиях по литературе!

Жени вспомнила о книге, которую будто бы писал отец:

— А ты что-нибудь знаешь о его мемуарах?

— Мемуарах?! — теперь лицо Наташи расплылось в настоящей улыбке. Ты шутишь! Твой отец не мог до конца написать ни одного предложения.

— Ходили слухи… я слышала от приятеля, — она запнулась. — От чиновника из Государственного департамента, что отец пишет политическое разоблачение.

Наташа, все еще улыбаясь, покачала головой:

— Никогда бы в это не поверила. Слова у него никак не согласовывались друг с другом. Знаешь, какие он мне писал любовные записки: «Роза, снег, запах сосен, ты». Я находила их очень романтичными. Считала почти стихами.

Пел никогда ей не писал любовных записок, вдруг поняла Жени. Только Дэнни. Но он был настоящим поэтом. В письмах Пела сквозила любовь, но она была упрятана между строк.

— А как вы жили? — спросила она.

Наташа едва заметно улыбнулась:

— Сначала у моих родителей. Было трудно. Они и Георгий были такими разными людьми. Мы — евреи. Но прежде чем мама умерла, они научились ладить.

Потом родился Дмитрий. Дед в нем души не чаял, и это сблизило их с Георгием. И он захотел, чтобы мы с Георгием поженились.

— Поженились? — Жени выглядела озадаченной. — А разве вы?..

— Нет. Я была прописана у своих родителей. Георгий официально жил со своими, но на самом деле у нас. Мы опасались, если станем расписываться, нас обнаружат, и Георгий больше не сможет там жить.

— А почему вы не приобрели свою квартиру?

— Снова в тебе говорит Америка, — рассмеялась Наташа. — Не так-то это было просто. Уже шла война, и Россия со дня на день могла в нее вступить. Для молодой пары в Ленинграде не было квартир. Даже в лучшие времена стояли в очереди не меньше года. А тогда наступали не лучшие времена. Но вот родился Дмитрий. А потом в Ленинград пришла война.

Они подошли ко входу в детский сад. Наташа направилась к скамейке, и они присели…

— Тогда мы только несколько дней были вместе. Его отправили на оборонительные работы, а я не могла поехать с ним — кормила Дмитрия. Потом его перебросили на Ладогу. Я не видела его месяцами и очень скучала.

Она надолго замолчала, потом тяжело вздохнула и продолжала:

— Он приехал домой в ночь, когда родилась ты. Стоял у изголовья моей кровати и смотрел на меня. На лице зияли черные дыры, кожа сползла лоскутами. Увидев его, я закричала.

Жени содрогнулась.

— Не позволила приблизиться, коснуться меня. И он мне этого никогда не простил. Хотя потом мы и расписались.

— После того, как я родилась?

— Да. Нам предоставили дом. Тогда Георгий уже был героем.

Жени встала и ждала. Наташа оставалась на скамейке. Жени протянула ей руку. Мать слегка тряхнула головой и поднялась. Они шли рядом, прислушиваясь к звукам детской игры, доносящимся из сада.

— Когда ты и Дмитрий были детьми, я любила вас, как частицу себя. И продолжаю любить до сих пор. Но после ночи твоего рождения любовь к Георгию начала во мне замерзать. Я оправилась от потрясения при его появлении, но не смогла оправиться от его ненависти.

Они поднимались по лестнице, и ладонь Жени поглаживала плечо матери.

Но на следующий день Жени уже избегала отвечать теплотой на теплоту матери. Наташины откровения оказались слишком запоздалыми. Жизнь Жени закрылась для матери, когда она была еще ребенком. А подростком — отсутствие матери сформировало характер так же, как и арест отца и отъезд из страны. Она стала женщиной, не получив уроков, как ею быть. Ее примерами были лишь Соня, да позже Мег.

И сейчас для Жени женственность Наташи была слишком всеобъемлющей. После крушения брака, одолеваемая сомнениями в себе, она отправилась в Израиль, чтобы разыскать мать, а в откровениях Наташи нашла молодую женщину, обуреваемую страстями, чья жизнь была слеплена любовью мужчины.

В том числе и любовью Наума. Он подарил ей любовь мужчины, и он, не Жени, больше занимал ее чувства.

Жени говорила себе, что приехала в Израиль из любопытства, а совсем не для того, чтобы обрести исключительную материнскую любовь, которой ей так не доставало в детстве.

Теперь она уже была взрослой. Ей предстоит вернуться к собственной жизни, далеко отсюда, и вести эту жизнь в одиночку. И поскольку предстоял скорый отъезд, Жени предпочитала отчужденность.