Джоанна Кингслей - Лица

— Позвольте мне поработать с вами, — попросила Жени. Она быстро рассказала о своей практике с доктором Ортоном, о трехлетнем образовании в медицинской школе, о своем решении стать пластическим хирургом.

Она говорила с врачом и не заметила появившееся на лице Наташи выражение удивления, когда Жени упомянула о своей будущей специальности.

— Спасибо, — проговорил доктор Стейнметц. — Но сейчас у нас даже больше врачей, чем надо. Добровольцы со всей страны и даже из Америки. Поговорите со старшей сестрой. Она будет благодарна за любую помощь. А теперь извините, я должен вернуться к больным.

После утреннего взрыва, когда мать предложила ей помогать нянечке в детском саду, Жени, конечно, не могла принять предложение врача, особенно при Наташе. Когда они вышли на улицу, мать спросила:

— Когда ты решила стать пластическим хирургом?

— Я всегда хотела, — выпалила она в ответ.

Некоторое время они шли в молчании, а потом Наташа тихо проговорила:

— Ты очень любишь отца.

Жени не ответила. Слова прозвучали как обвинение.

— Да, — продолжала мать. — Его увечье определило и мою, и твою жизни. Мы женщины, взрощенные ладожским льдом.

— Ты — может быть. А я никогда не знала отца другим. Он был мне хорошим отцом. Особенно после того… как ты нас оставила.

— Понимаю.

— Взгляни фактам в лицо. Ты от нас убежала. Может быть, у тебя и были для этого причины, но могла бы немного и подождать. Тогда мне было еще двенадцать лет. В этом возрасте девочки нуждаются в матерях. А у меня матери не стало. И не потому, что ты умерла, а потому, что решила уйти от нас.

— Уйти? Как ты можешь так говорить? Я тебя любила, была в отчаянии…

— Еще бы! — Жени ускорила шаг. — Я знаю только одно — ты меня бросила. Да ладно, это старая история. Теперь я взрослая. И прошлое не имеет никакого значения.

— Я не бросила тебя, Женя. И Дмитрия тоже. Я бросила его.

Жени не ответила.

— Лед, — снова начала Наташа, — унес его мужское начало.

— Что ты имеешь в виду?

— Яички. Это первое, что у него отняли.

Жени продолжала идти. Ей казалось, она никогда не сможет постигнуть глубины того, что сделал лед с ее семьей.

Они помолчали.

— Ты его простила? — наконец спросила Жени.

— Давно, — ответила Наташа и через несколько минут добавила: — Он направил меня сюда. Странно: тот же самый человек, который засадил меня в тюрьму, пожертвовал собой, чтобы вызволить меня оттуда. Так я слышала. Сложный человек — Георгий. Страсть всегда в нем кипела. То ненавидел меня всем сердцем, то простил. Кто знает, может, он поступил так, сознавая свою вину. Когда-то любил меня, потом из неосуществимой любви родилась ревность.

Жени слушала с большим вниманием, удивляясь сложности отношений между родителями. Жизнь матери определила любовь, а не лед, думала она. Так вот как чувствуют женщины.

— Сам он мне ничего не сказал, — объявила Наташа. — Последний раз я его видела в день суда, рядом с тобой.

Они обменялись взглядами, но Жени не могла понять их значения:

— А как он смог отправить тебя сюда?

— Говорят, что-то предложил. А может, согласился на предложение, которое сделали ему. Что бы там ни было, решил: в обмен на разрешение мне выехать из СССР подписать ложное признание. Ведь это был период десталинизации. При Сталине отец занимал видный пост, который получил в благодарность за проявленный во время войны героизм.

Жени кивнула. Все это она знала.

— А сам он был сталинистом? — спросила она.

Наташа пожала плечами:

— Был сыном своего народа. Машинистом по профессии. Но он был умным человеком, хотя и не имел образования. Его влияние распространялось лишь в сфере торговли. Не думаю, что он встречался с людьми из партийной верхушки — теми, кто делал политику. И уж конечно, не был знаком со Сталиным и кем-либо из его окружения.

— А что за признания он сделал?

— Я слышала, что подписался под целым списком преступлений, о которых никогда и не слышал.

— Но зачем?..

— В Америке вы этого не понимаете, — Наташина улыбка сделалась отстраненной. — Во время десталинизации требовались козлы отпущения. Нужны были имена, виноватые. Твой отец был достаточно известен как герой войны. Поставив подпись, он удовлетворил жажду людей к отмщению. А партии дал возможность проявить великодушие: его не расстреляли, а отправили в лагерь. Показали, какие они милосердные. Он принял ярлык преступника, предателя, в обмен на мою свободу. Как я могла его не простить?