Джоанна Кингслей - Лица

— Да, ты права, — подтвердила Наташа. — Ты заметила, что в Израиле мы не делаем различий между новым и старым. Мы не грезим прошлым, как в Европе, или будущим, как в Советском Союзе и, как я слышала, в Америке тоже. Здесь вещи не имеют ценности вне самих себя. Что бы мы ни обнаружили, мы стараемся это использовать. Так или иначе используется все, — она наклонилась над девочкой, которая играла чем-то, что представилось Жени отполированным камнем, и что-то спросила на иврите. Улыбнулась, выпрямилась и объяснила Жени. — Вот магический диск. Он прилетел к нам с Луны. Если его поднести к уху, он станет с нами разговаривать.

Она снова выслушала ребенка и перевела Жени:

— Например, он рассказывает о цифрах. Может отгадать любое число.

— Какое? — Жени улыбнулась голубоглазой девочке с белыми кудряшками и розовыми щеками.

— Сейчас я спрошу, сколько ей лет, — сказала Наташа.

Магический диск в кулаке ответил «три», и девочка торжествующе улыбнулась. В нескольких ярдах от нее мальчик полез на стул и упал, но не заплакал, а, полежав немного, поднялся сам, потер колено и скривил губы в гримасе, явно отражающей его твердое намерение не зареветь.

Наташа наклонилась над ним и рассмотрела синяк. Успокаивая, заговорила на иврите, а когда взъерошила ему волосы, мальчик улыбнулся.

— Это Арон, — объяснила Наташа Жени по дороге в медпункт, куда они отправились за йодом. — Ему два с половиной года, и я сказала ему, что он храбрый, как солдат. Все дети хотят стать храбрыми солдатами.

Жени вспомнила детей Хиросимы. Но их мужество было уникальным. А большинство американских детей в такой ситуации, конечно же, расплакались бы.

— Как вы учите таких маленьких детей такому самообладанию? — спросила она Наташу.

— Обычно ребенок кричит больше от страха, чем от боли. Пугается при виде крови. А заслышав собственный плач, трусит еще больше. Но здесь дети не боятся. Даже самые маленькие видели кровь. Мы не прячем ее от них. Иногда специально колем себя булавкой, чтобы показать, что ее нечего бояться. Пролитая кровь — все равно, что пролитый кофе или пролитое молоко. Надо просто вытереть — и все в порядке.

Слова матери невольно произвели на Жени впечатление. Они вернулись к Арону, и Наташа нарисовала йодом на его коленке пятиконечную звезду. Малыш взглянул на нее с гордостью бойца, получившего орден.

Наташа умела обращаться с детьми. А с ней она тоже так обращалась, когда Жени была маленькой?

— В прошлом месяце у нас было много раненых. И мы водили детей в больницу смотреть на них. Хочешь заглянуть в нашу больницу?

— С удовольствием, — при слове «раненые» в Жени разгорелось любопытство. Может быть, в больнице в кибуце проводят реконструктивные операции.

— Скоро сможем туда пойти, — Наташа закрыла пузырек с йодом, шлепнула Арона по спине, и тот умчался прочь. — Когда придет замена.

Через двадцать минут она уже вела Жени через футбольное поле, мимо гандбольной площадки, горки и нескольких качелей. Они прошли рядом с библиотекой — «наше старейшее здание», объяснила Наташа, и концертным залом, который по строению очень напоминал больницу.

Почти все кровати были заняты ветеранами Шестидневной войны. Дежурный врач доктор Стейнметц, молодой, но с изможденными глазами, смог уделить Жени всего лишь несколько минут, сказав, что некоторые из раненых содержатся здесь лишь до того момента, когда найдутся места в другой больнице.

— Им требуются сложные операции, проводить которые нам не позволяет оборудование. Мы можем заниматься только простыми ранами — как в большом полевом госпитале. Многие из них и поступили из полевого госпиталя, который я с коллегой развернул к югу от кибуца во время боев, — меж глаз врача пролегла глубокая складка, зрачки затуманились воспоминанием. — Раненые проявляли величайшее мужество, даже мальчишки. Никто из них не просил особого внимания, никто не требовал перевязать его первым. Наоборот, как бы не были серьезны раны, люди просили сперва заняться их товарищами. «Сперва его», слышал я со всех сторон.

Жени подумала об Ароне, который упал, разодрав колено, но не заплакал. Еще двухлетний, он уже готовился к войне?

— «Сперва его», — повторил доктор Стейнметц. — Для некоторых это означало, что будет уже слишком поздно. Теперь здесь самые крепкие, — врач махнул рукой в сторону палат. — Те, которые выдержали ожидание. Без глаза или уха, частично обезображенные, с пробитыми лбами, разможженными челюстями.