Ирина Мамаева - С дебильным лицом

В советской стране первоклассники знали такие слова, как “облучение”, “радиация”, “атомный гриб”, и умели шить ватно-марлевые повязки, надевать противогазы. Татьяна хорошо помнила вой сирен за окном школы, помнила, как все бежали в бомбоубежище, чтобы, когда начнется всамделишная атомная война, быть к этому готовыми.

Она не хотела быть готовой к атомной войне. Слушая, что падать на землю на открытом пространстве следует не головой к взрыву, а обязательно — ногами, сутью своей, детской наивной тягой к жизни она понимала, что в любом случае — умрут все. И некому будет, как Садако Сасаки, делать тысячу бумажных журавликов, чтобы загадать единственное желание — жить. Ведь даже шестьсот двадцать семь журавликов никому не помогут.

Потом появилась Саманта Смит. Это было удивительно: оказывается, там, в далекой и опасной стране, дети тоже хотели мира.

Америка почему-то стала хорошей. Татьяна помнила, как всем классом они рисовали бесконечных белых голубей и писали на них: мы не хотим войны! Говорят, их потом посылали куда-то. Говорят, в саму Америку.

Но детство — на то оно и детство: когда все быстро забывается. Стали забываться слова “радиация” и “атомный”. В 1986 году — это потом, гораздо позже, Татьяна вспомнила этот год, соотнесла даты — в 1986 году, в мае, ее родителям случайно досталось три дешевых путевки на Украину. На юге все было так ярко, необычно. Там вовсю уже продавали крупную спелую клубнику, и вода в реке уже была теплая. Только местные почему-то не купались, стояли и смотрели на них с берега, но ничего не говорили.

— Неужели же под этим небом возможна война? — в который раз она задавала себе этот вопрос, глядя в пронзительную июньскую синь за окном. — Разве это не страшно, что наши дети готовятся к войне?

Татьяна стала читать газеты, внимательно смотреть новости и думать, думать, думать…

Даже на переписку с потенциальными женихами она вдруг посмотрела по-другому. Как она воспринимала все эти письма? Сидела, смеялась вечерами над корявыми фразами, над смешными потугами разрекламировать себя. Надувшись от важности, размышляла, куда лучше поехать на халяву — в Грецию или Австралию… А сейчас как-то вдруг представила их всех — немолодых уже, чего-то вроде бы в жизни достигших — в разных концах света — таких одинаковых, одиноких. Неужели же они действительно — со всеми своими трогательными рассказами про родителей, детей, с которыми после развода имеют право видеться только раз в неделю, про любимых собак — верят, что можно вот так, через Интернет, найти на другом конце земного шара свою половинку? Неужели же и в других странах — все то же самое: ты ходишь на работу, ездишь в общественном транспорте, встречаешься с немыслимым количеством людей — и по-прежнему остаешься один?

Ей всегда казалось, что мужикам жить гораздо проще хотя бы потому, что при разводе дети всегда остаются с женщиной. Да что там — при разводе! В любой момент мужик, узнавший, что женщина беременна, может удрать — не брать на себя ответственность, не возиться с памперсами, а спать ночами спокойно, ходить по барам и заводить новые знакомства. Когда она думала об этом — в ней кипела обида на жестокую женскую долю… А теперь за этими скупыми на слова письмами открылась для нее совершенно другая грань: да, женщине остаются дети — со всеми сопутствующими проблемами безденежья и бессонных ночей, но вместе с этим ей ведь остается и радость видеть, как твой ребенок растет — вот он делает первый шаг, идет в первый класс, первый раз влюбляется… А что достается мужчине в том случае, когда они, два человека, мама и папа, не могут дальше жить вместе? Вместе со свободой ему остается видеться с ребенком раз в неделю по решению суда. Это в лучшем случае. В худшем — не видеться много лет, а потом, когда он повзрослеет, когда кажется, что есть надежда объяснить, что папа не такой плохой, как это пыталась представить мама, получить взгляд, полный ненависти, и понять, что нет тебе оправдания, нет и никогда не будет.

Вспомнилось, как она ездила в детский дом-интернат для умственно отсталых детей в ста километрах от города, в поселке Светлый. Эти дети, смотреть на которых было не просто больно — страшно. Вспоминались лица — туповатые, но детские, добрые, и нищета — слава богу, что эти дети не могли понять, где, в чем они, как они живут, — унижающая, лишающая человеческого облика и узников этого заведения, и персонал. Плесень на стенах, убогие колченогие кровати, серое постельное белье: один комплект на двоих…