Ирина Мамаева - С дебильным лицом

Она переоделась, разогрела заботливо приготовленный Федором ужин — вода все также шумела. Но дверь в ванную комнату не была закрыта, и это был их знак — заходи, составь мне компанию. Лариска взяла на кухне табуретку, зашла и уселась во влажном пару рядом с ванной. Федор, сидя в пене, намыливал мочалку. Засучив рукава, она взяла ее у него из рук и принялась мыть его, как когда-то в детстве мыла ее мама: молча, деловито, как посуду, но вместе с тем с какой-то необычайной нежностью, как будто она была каким-то сокровищем, дивной, чудом сохранившейся вазой, и мать страшно боялась ее разбить.

Обычно все эти помывки заканчивались одинаково: Федор затаскивал сопротивляющуюся и верещащую Лариску к себе в ванну. И вспомнилось сразу: когда она мылась, так же не закрывая дверь на защелку, он мог неожиданно влететь в ванную, схватить ее, мокрую, мыльную, и утащить на кровать. И такие радостные были эти минуты — со щиплющим глаза шампунем, мочалкой, которой она шутя отбивалась от него, и необычайной, проникновенной близостью между ними.

Но сегодня настроение у него было совсем другое, а поскольку настраивались они друг на друга моментально, но и Лариске было не до игрищ. Он сидел, задумавшись, обхватив руками коленки и пристроив на них подбородок, она — думая о том же самом — бережно терла ему спину под аккомпанемент вытекающей из ванны воды.

Потом она принесла чистое полотенце, тщательно вытерла его и завернула в халат. Он сел на бортик ванны, спиной к ней, она — рядом на табуретку. Она ласково потрепала его полотенцем по волосам, вроде бы вытирая, и опустила руки. А он сидел рядом, но был такой одинокий, такой далекий и вместе с тем — такой родной, с таким знакомым загривочком, ложбинкой между лопатками, куда так удобно утыкаться носом во сне…

Не выдержав, она притянула его к себе, и он легко, как будто только этого и ждал, передвинулся с бортика к ней на коленки. Она обняла его, уронив мокрое полотенце на пол и не заметив, а он вжался в нее, положив руки поверх ее рук: большой голый мужчина, разменявший пятый десяток, а потому с брюшком, нелепо тощими ногами и редеющей шевелюрой на коленках у маленькой в мокром халате женщины с большими детскими глазами и уставшими женскими руками, неумолимо выдающими возраст. И уже больше ничего не существовало в этом мире: ни ванной комнаты, ни квартиры, ни города; не было ни больных, ни здоровых людей, не было ни горя, ни счастья — только спокойный полет планеты по орбите и двое — мужчина и женщина — приникшие друг к другу и на мгновение обретшие покой.

“Privet Tatyana!

Jalka chto mi stoboipoznakomilis nimnochka pozna.. ya bil v Rossii 14–17 marta na seminar. Teper tolka priedoi oktyabr. Svobodnoe veremya mala, no ya mnogo chitau i chtau.. ochi loblo xodojestvenoe literatrora — Tolstova, Torginev, Chexov, standal, Balzak, RomanRolan,Herman Hesse i Milan Kondra.

Ya kajdi den malo govoru lodiam i mne eto ne hvataet….Ya ni mogo pisat na roskom bokve

potomochto net o menya ruski redakter,no ti mojesh pisat na roskim bokvami..ya mogo chitat.

Bila ti za granitsa?Pichi svoi nomera..pozvaniu pogavarim…poka.

Alvand Hamedan”

Татьяна простудилась.

Сидела безвылазно дома, ставила на ночь горчичники и не успевала менять носовые платки. Но, несмотря на физические страдания, на душе у нее было легко. Вся эта нелепая истеричная поездка казалась ей не более чем страшным сном. Внутри где-то она все же чувствовала, что что-то в ней изменилось, но боялась спугнуть это ощущение.

От нечего делать она подолгу сидела в Интернете. Искала информацию о международной обстановке, вооружении, войнах. И это занятие все больше затягивало ее, заставляло о многом задуматься.

Андрей во всем оказался прав. Он во всем был прав. Татьяна пролистывала страницу за страницей, и ей становилось все страшнее. Она как будто очнулась и впервые посмотрела вокруг. И выходило так, что, кроме старательно обрисованного глянцевыми журналами мира бутиков и косметических новинок, карьерного роста и дорогих машин, был еще один и гораздо более значительный мир, в котором продолжалась гонка вооружений, люди убивали друг друга и в детских домах плакали дети-сироты.

Татьяна неожиданно вспомнила свое детство — там, далеко в прошлом, больше всего на свете она боялась не Бабы-Яги и не Кощея Бессмертного. Детство пришлось на период холодной войны — государство растило из детей патриотов и старательно воспитывало ненависть к Америке. Время от времени в школьном кинозале учащимся показывали “правильный” мультик. Он назывался по имени героя — “Босоногий Ген” и рассказывал об ужасах атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Видимо, очень наглядно. Потому что впечатлительная семилетняя Татьяна потом не один месяц кричала во сне — не могла забыть увиденных ужасов: тысяч умирающих людей, облезающую кожу, страх и смерть на экране. “Босоногий Ген” был нарисован теми же красками, создан по той же технологии, что и “Винни-Пух”, “Ну, погоди!”. Может быть, на взрослого человека большее впечатление оказали бы документальные кадры… Но в детской голове не могло уложиться, что любимые “мультяшки” могут быть о таком…