Ирина Мамаева - С дебильным лицом

В окна во всю светило солнце. По правде сказать, и не утро уже было, а день. Но какой конкретно — вторник или суббота, второе или двадцать второе — она не знала. И до этого ей не было никакого дела. Она накинула халат и залезла с ногами в кресло напротив. Сидела и наблюдала. И больше ей ничего не хотелось — только вот так сидеть и смотреть на него.

Так и просидела минут сорок, пока не заметила, что Андрей давно уже смотрит на нее одним еще совсем сонным глазом и улыбается.

— Почему ты не спрашиваешь, почему я вчера опоздал?

— Потому что опоздал — значит, не было возможности прийти во время.

Сидели и пили чай.

— Ты правда не сердишься?

— Нет. Хорошо вчера погуляли?

Вчера Андрей сидел один в общаге и шкуркой протирал дырочку в лампочке. Димка с Петром сразу, после их совместной поездки в лес, уехали каждый в свой городок, к родителям, и это было к лучшему. Посвящать в свои дела он не хотел никого, даже самых близких друзей. Все, что нужно было, из лесу он привез и теперь чутко прислушивался к любым шагам по коридору. Не то, чтобы ему было страшно, но береженого, как говорится, Бог бережет. От сознания незаконности своих действий у него сладко сосало под ложечкой — азарт опасности пьянил: Андрей чувствовал какую-то необыкновенную легкость. Чувствовал, что свободен.

В качестве часового механизма он решил использовать свою старую “Нокию” со сломанным дисплеем, но рабочую. Благо аванса, выданного Коляном, хватило на недорогой, но рабочий телефон. Решил пустить в расход мегафонскую симку, которую все равно давно не использовал. Сходил только проверил, не заблокирована ли она уже: действовала. Заодно и пива прикупил, чтобы лучше работалось. Собрал все вместе и залюбовался: стоит позвонить на телефон — ток пойдет на контакты лампочки, в ней проскочит искра — вот уж хлопнет, так хлопнет. Последнее он, гордый собой, сказал вслух. Правда, шепотом.

Не имело значения, восемь ли на часах — двенадцать ли — он и сам не заметил, как пролетело время. С ощущением гордости — сильный, взрослый, уверенный в себе — и с адреналином в крови он и поехал к Татьяне.

— А… Отметили немного удачную поездку.

Полночи он проговорил о находках. И она впервые заинтересовалась его увлечением, задавала вопросы. Они говорили, и говорили, и говорили. А когда он бегал за презервативами, поймал себя на неожиданном желании купить ей какую-нибудь безделушку, чтобы порадовать…

Проснувшись, пили чай: она — по одну сторону стола, он — по другую. Посередине, между чашками, из окна на скатерть падал солнечный луч: утро снова разделило их; в свете луча медленно и равнодушно плавали пылинки.

Андрею мучительно хотелось уйти. Все это — и женщина, сидящая напротив, и необходимость поднимать кружку и отхлебывать горячую подкрашенную пакетиком заварки воду, и пыль эта, обычно незаметная, а тут вдруг проявившаяся, как изнанка, — все было лишено смысла. Внутри его, как в огромном сосуде, еще держались остатки ночи, как хорошего сна, который хочется запомнить, но в голове уже были совсем другие мысли: сегодня он должен был встретиться с Коляном.

Татьяна чувствовала, что он уже не с нею, но все внутри ее бунтовало, отказывалось принять это ощущение, как факт. Его визит, ночь, полная страсти, неожиданный подарок — дешевая игрушка на присоске, которую он, смущаясь, не глядя, прилепил на зеркало в прихожей, — все это она восприняла как свою полную и окончательную победу. А заснув под звон литавров, ей было очень обидно, проснувшись, обнаружить свою ошибку. Зло плеснув ему кипятка в кружку, она почувствовала некоторое восстановление справедливости, когда он, задумчиво отхлебнув, обжегся.

— Слушай, я понимаю, что вы делаете, когда находите останки наших солдат, а что вы делаете с немцами? — сдерживая раздражение, Татьяна попыталась завязать разговор.

— Хороним, только жетон снимаем, — нехотя откликнулся Андрей и закурил: он чувствовал себя, как будто должен был ей это утро, эти разговоры… — В Германии тоже ведь есть общества, которые ищут погибших во Второй мировой. Вот мы им и сообщаем, что найдены останки бойца, сообщаем персональные данные. Если живы его родственники, то они или приезжают, и мы показываем место захоронения, или сообщаем, что он захоронен там-то, фотографируем могилу и отсылаем снимок. В любом случае, немцы за это хорошо платят.

— Платят?

— Мы же не обязаны отдавать, так сказать, последние почести врагам. Мы их на свою землю не звали. И даже если родственники не находятся, так можно сам жетон продать. На них есть спрос. Не шибко выгодно, конечно, но с паршивой овцы — хоть шерсти клок.