Эндрю Крами - Пфитц

— Расскажи мне про Леопольда, — попросил он. — Какой он был?

Эстрелла глядела в окно, в непроглядную ночную тьму.

— Он… — Молчание. Она что, боится сделать Шенку больно? Или забыла, каким был Леопольд?

— Он был как ребенок.

Шенк встал, взял ее за руку и увидел, как в уголке широко раскрытого глаза набухает слезинка.

— В каком смысле?

— Он выглядел младше своего возраста. — Эстрелла говорила словно сама с собой, словно забыв о стоящем рядом Шенке. — А какие у него были волосы — мягкие, шелковистые… И голос тоже мягкий, спокойный, а когда он рассказывал какую-нибудь историю, ты словно переносился в другой мир.

Шенк чувствовал тепло ее руки и вместе с тем чувствовал, что теряет ее, чувствовал, как сердце ее отдаляется, уплывает в непостижимые глубины, туда, где обитает душа Леопольда — как мог бы написать сам Леопольд (или это был Вайсблатт?), рассказывая историю князя и его астролога. Шенк видел, что ему никогда не завоевать Эстреллу. Он сам же и сочинил женщину, в которую влюбился. Эта вторая Эстрелла, порожденная мимолетным мгновением, когда он замер от неожиданности на галерее Биографического отдела, она ведь фантом, любовно им взлелеянный. А эта, которую он держит за руку, она настоящая. Но если есть две Эстреллы, почему бы не быть и двум Шенкам? Один, который смотрит сейчас, как неудержимо уходят во мрак забвения радужные его мечты, — и другой, который познает наконец долгожданную радость?

Эстрелла повернулась, и губы их встретились, и слезы на щеках Шенка равно принадлежали им обоим, а может быть — никому. Они молча подошли к кровати и легли, и Шенк увидел наконец светлое, обнаженное тело Эстреллы, континент, навсегда непокоренный, пусть и прорисованный в мельчайших деталях. Воображенный пейзаж измышленной страны, нежные луга, располагающие к раздумьям, щедрые леса, где разум его мог бродить без сна и устали, — фантастические леса, фантастические, сверкающим алмазам подобные города; твердость соска под его языком, горная вершина, которая исчезнет, как только воображение его начнет спотыкаться. И все это скреплено, удерживается одним лишь волевым актом, желанием верить. Ррайннштадт, Эстрелла, мир, да и сам Шенк, — все это лишь прекрасные мечты, питаемые надеждой, а еще — ужасом забвения.

А потом они заснули, а еще потом, когда Шенк проснулся, на лице Эстреллы были новые слезы, словно она оплакивала Леопольда даже во сне. И тогда он тоже заплакал — по Леопольду, по Эстрелле, по Вайсблатту. Теплые слезы давали ему чувство легкости и свободы. Жить во сне, — кто может, ничуть не кривя душой, осудить человека, для которого нет иного счастья? Был ли Вайсблатт сумасшедшим — или провидцем, нашедшим единственно верный путь? Шенк потерял Эстреллу — Шенк, который чертил карты, ходил каждый день на работу и обедал с атласа, положенного на колени. Этот Шенк постареет, угаснет и унесет с собой светлую память этой ночи. Но был и другой Шенк, Шенк, который будет жить в Ррайннштадте, стремиться ввысь. Шенк, который может снискать жизнь истинную.

Теперь ему стало понятно, что картограф существовал исключительно как инструмент, порождающий эту, иную историю. Он ее почти уже дописал, недоставало лишь последней главы. Утром Эстрелла проснется, прочтет плоды его трудов, а затем возьмет рукопись с собой, чтобы причастить ее к вечному бытию Ррайннштадта. А затем Шенк исчезнет; его дальнейшая дольняя жизнь утратит всякий смысл. Смысл будет иметь один лишь тот, далекий день, когда и его имя, и имя Эстреллы будут начертаны на великом кенотафе, иже будет воздвигнут в светлую память творцов Ррайннштадта.

Шенк встал — бесшумно, как бесплотная тень, чтобы ничем не потревожить Эстреллу. Он слышал ее нежное дыхание, слышал заливистый храп фрау Луппен, мирно спавшей в объятиях полузадушенного Грубера. Спал весь мир. Шенк зажег свечу и начал писать последнюю главу Пфитца.

И снова я слышу многоголосую болтовню, видимость общения. Язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор — самая обманчивая форма поведения. Мы не ищем никакого дополнительного смысла в том, что лошадь бежит, что собака вынюхивает след. Но когда говорит человек, мы ищем какой-то ответ, делаем какие-то выводы, словно его речь принципиально отлична от любой деятельности любого другого существа, такой как бег или вынюхивание.

ГРАФ. Как-то тут все очень темно.

Время уже за полночь. Жена Спонтини сидит бок о бок с Пфитцем, граф читает рукопись ее супруга.