Эндрю Крами - Пфитц

Не только ее, но и черствый хлеб.

— А граф так и остался голодным?

Да, со словами: «Лучше гордо сдохнуть с голоду, чем жрать как свинья».

ГРАФ. Ты хотя бы постарайся, чтобы обрезки не отскакивали мне на кровать.

ПФИТЦ. Я уже совсем заканчиваю, герр граф. На больших пальцах они всегда какие-то прямо железные. А знаете, я слышал об одном человеке, который их бережно собирал — это я про обрезки ногтей. Делал из них модели парусников. Если склеить эти штуки вместе в достаточном количестве, из них чего только не смастеришь. Крепкий, видимо, материал и легко поддающийся обработке. Так и он же не только это, он подбирал каждый волосочек, каждую пушинку, а затем прял их, ткал и шил одежду. А когда он чистил уши…

ГРАФ. Хватит пожалуй, Пфитц. И вообще, почему бы тебе не потушить свет и не лечь?

— Что сделал Пфитц, получив такое предложение?

Он собрал желтоватые, сходные по текстуре с сыром серпики ногтей, срезанных с пальцев ног, зажал их между большим и указательным пальцами своей правой (доминантной) руки, встал, подошел к выходящему на юг окну, раскрыл его, а затем щелчком отправил упомянутые обрезки в ночную прохладу. После чего он загасил лампу и в наступившей темноте лег на жесткий пол по соседству и параллельно с кроватью своего хозяина на расстоянии от нее, приблизительно равном длине вытянутой руки.

— Что произошло дальше?

Некоторое время они лежали молча, а затем граф ощутил потребность поговорить.

ГРАФ. Пфитц, а вот если вдруг со мной что-нибудь случится…

ПФИТЦ. Что случится?

ГРАФ. Не знаю. Что-нибудь. Если я умру — что ты будешь тогда делать?

ПФИТЦ. Подыщу себе нового хозяина, герр граф.

ГРАФ. Ты говоришь об этом совершенно спокойно, как о чем-то будничном! Вот уж не ожидал от тебя такой черствости.

ПФИТЦ. Жить-то на что-то надо, герр граф. Но вы можете быть уверены, что я никогда больше не найду такого мудрого, такого доброго хозяина, как вы.

ГРАФ. Спасибо, Пфитц. А раньше, до меня, много у тебя было хозяев?

ПФИТЦ. Да так, несколько, но все какие-то непримечательные. За исключением барона, у которого была очень красивая жена.

ГРАФ. Ты ее полюбил?

ПФИТЦ. Не то слово! Знаете, я много раз замечал, что любовь возрастает в обратной пропорции к доступности своего объекта.

ГРАФ. Весьма глубокое наблюдение.

ПФИТЦ. Первым указал мне на это отец.

ГРАФ. Он любил твою мать?

ПФИТЦ. Только пока на ней не женился. А затем он до самой смерти тосковал по девушке, которую встретил в одном крестьянском доме за день до Брюнневальда.

ГРАФ. Эту историю ты мне вроде бы уже рассказывал. Спокойной ночи, Пфитц.

ПФИТЦ. Спокойной ночи, герр граф.

Но тут его прервал стук в дверь кабинета. Шенк крикнул «Входите!», ожидая увидеть Эстреллу, и вздрогнул от неожиданности, когда на пороге появился совершенно незнакомый ему мужчина. Собственно говоря, картографу полагалось бы заниматься сейчас своими картами, а не что-то там писать-сочинять; мало удивительного, что он чувствовал себя как шкодливый мальчишка, попавшийся на очередной пакости.

Не слишком высокий, но крепко сбитый незнакомец был одет в длинное черное пальто, его широкие ладони могли принадлежать каменщику или кулачному бойцу, а чуть приплюснутый нос также говорил в пользу второй из этих возможностей. И все же лицо у нежданного гостя было вполне культурное, а буйная шевелюра делала его похожим на философа.

— Я давно за вами слежу. — Такое начало разговора заставило картографа не на шутку встревожиться. А ну как начальство прознало, что он манкирует работой, и прислало этого человека, чтобы навести порядок? — И я счел своим долгом предупредить вас о серьезной опасности, вам угрожающей.

Гость сел на предложенный Шенком стул и продолжил:

— Вы проявили некоторый интерес к «Афоризмам» Винченцо Спонтини. Так вот, я возглавлял группу, создававшую эту книгу. Меня зовут Конрад Вайсблатт. — Шенк открыл было рот, намереваясь сказать, как он рад такому знакомству, однако Вайсблатт жестом заставил его смолкнуть. — Это было два года тому назад. Злосчастное время. Нет, не сначала, сначала Спонтини всем нам очень нравился. Он вырастал в прекрасного писателя. Но затем все пошло вкривь и вкось. И виной тому женщина по имени Эстрелла.

Шенку стоило огромных трудов не выказать своего волнения.

— Она составляла биографию Спонтини. Мы посылали ей то, что он написал, она присылала нам подробности его жизни, обычная процедура обмена информацией. Наша работа давала ему жизнь и, в свою очередь, питалась тем, что мы узнавали о его жизни. Этот процесс всегда проходит успешно — если только не вовлекать в него свои личные чувства. А тут именно так и случилось. Никто из нас не встречался с биографами, мы просто отсылали им — то есть фактически Эстрелле — свои тексты для ознакомления. Она читала их с большим интересом, со слишком большим интересом. И она в него влюбилась.