Эндрю Крами - Пфитц

Его мысли были заняты Пфитцем и Спонтини. Он хотел было снова взглянуть на ту карту, но сдержался. Там непременно будет Грубер, а Шенку не хотелось сейчас вступать ни в какие разговоры. Пока что не стоит. Может быть, завтра, когда действительно будет о чем поговорить или хотя бы на что намекнуть.

Принесенная Грубером биографическая справка очень заинтриговала Шенка, теперь ему хотелось узнать побольше. Скорее всего, она была получена в Литературном департаменте. Вот туда и сходить, так и день быстрее пройдет. При первой же возможности Шенк оставил свою работу и направился в соседнее здание.

Куратор был все так же погружен в своего Риммлера. В одной его руке была книга, в другой — нацеленное в эту книгу перо. Цапля ловит рыбу, вот на что это было похоже. Напряженная тишина, неподвижность, а затем — «Ну, конечно!» — и перо хищно клюет страницу, чтобы добавить к написанному еще одно предложение или поправить грамматику, освежить метафору.

В конце концов куратор заметил Шенка, заметил, но вроде и не узнал. Его стихией были книги, а не люди.

— Я бы хотел узнать о Спонтини.

Слово «Спонтини» пустило мысли куратора по новому руслу. Фамилия была знакомая, он видел ее пару дней назад. В каталоге. И выдал под расписку книгу этого писателя.

— Да, это я ее брал.

— Так вы хотите ее вернуть?

— Нет, просто я хотел бы узнать о нем что-нибудь еще. О Спонтини.

Шенк продемонстрировал куратору биографическую справку, переписанную Грубером.

— Справитесь наверху.

Шенк уже успел сходить туда, но дверь оказалась на замке.

— Тогда я ничем не могу вам помочь.

Упрямство этого человека представлялось Шенку просто возмутительным.

— А имена писателей, работавших над книгой Спонтини, уж их-то вы, наверное, знаете?

— Не по линии этого отдела.

Чтобы извлечь из куратора хоть малую толику информации, нужно было как-нибудь его умаслить, подъехать к нему с другой стороны.

— Видите ли, мне довольно трудно понять, как это у вас тут все делается, в вашей Литературной секции. Спонтини вроде бы должен был создаваться группой из нескольких писателей…

— Возможно.

— А он повредился умом и превратил свою книгу в нечто вроде автобиографии.

— Такое случается.

— Так что же, так все и было задумано? Сумасшествие Спонтнни было прописано биографами, а писатели просто следовали их указаниям?

Куратор закрыл книгу (предварительно вложив в нее закладку) и жестом предложил Шенку стул.

— Вот возьмите, к примеру, Риммлера. Мы работаем над ним впятером. Сперва он был создан биографами — с этого всегда начинается. В какой-то момент его юности стало ясно, что он обладает серьезным литературным дарованием (ранние опыты Риммлера получили поддержку высокопросвещенного преподавателя риторики). Затем привлекли нас. До этого момента весь материал по Риммлеру сводится к грубой хронологии (дата смерти сугубо предположительная, Патологический отдел еще не привлекался, а от них можно ждать чего угодно) да разрозненным анекдотам. По сути дела, никакой личности еще нет, она проявится по мере становления Риммлера как литератора. Писатель — это то, что он пишет.

Мы собираемся впятером и обсуждаем самые общие — крайне немногочисленные — идеи. Мы знаем, какие книги читает Риммлер, в какой семье он вырос и так далее. Приступая к произведению, мы согласовываем четыре вещи: название, время и место действия, стиль и фабулу. Затем мы расходимся и начинаем писать. Через неделю мы сравниваем получившееся. Мы крошим эту писанину на кусочки и склеиваем ее наново (только не поймите меня буквально, в действительности это очень тонкий, кропотливый процесс, чтобы освоить его, необходимы годы и годы практики). Мы синтезируем из наших раздельных текстов единое произведение, не принадлежащее уже не только никому из нас, но и всем нам вместе, целое, которое больше суммы частей, его составляющих. В процессе синтеза возникает новый ингредиент, который есть не что иное, как личность Риммлера. Волшебство почти необъяснимое, и тем не менее оно происходит, каждый раз. Уже после первой недели он зажил своей собственной жизнью.

Затем мы расходимся и приступаем к следующей части. Теперь мы знаем начало истории и кто ее пишет. Мы вживаемся в роль Риммлера, стараемся писать как он. И снова мы сплавляем плоды наших трудов воедино, придаем им верную форму. И так далее, и так далее.

Закончив очередную часть книги, мы тут же пересылаем ее биографам, чтобы дать им более полное представление о личности, ими описываемой. В книге появилась любовная линия — не основана ли она на реальных событиях? Ведь если разобраться, все романы и рассказы до некоторой степени автобиографичны. Биографы проводят свое исследование; может, к примеру, оказаться, что Риммлер ежедневно встречал в парке некую гувернантку, и есть некоторое основание полагать, что между ними возникла связь. Биографы присылают свои материалы нам, мы используем их при дальнейшей работе над книгой.