Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Так вот, вместо пробуторщика мы установили двигающиеся железные катки. Попадется что-то очень твердое, пружины сожмутся, и комок проскочит. Это куда ловчее, чем пробуторщик с его шваброй.

Золото любит работу, но умную и дельную. Дураков золото не любит. Тащили в тайгу и дизеля, и локомобили, — и все для того, чтобы добывать электричество. Но попробуй-ка, допри на себе цистерну с соляркой. А если она кончится, а если что-нибудь сломается? Золото нужно всем, а ты — никому. Наша ГЭС решила все эти вопросы.

Взрывчатку и детонаторы нам, конечно же, не давали. Может быть, и был в этом запрете какой-то смысл, но у меня в артели не было ни сумасшедших вообще, ни сумасшедших террористов, ни пироманов. Все были тертые, битые, мученные и крученные. Аммонит мы добывали у геофизиков, у рудниковых отвальщиков и даже в воинских частях. Спирт решал все проблемы, а взрывником был я сам. Толковый взрыв — избавление от многодневной дурацкой работы.

Сейчас я ехал домой. Предстояла зимовка, а это уж очень серьезно. Ставишь впритык к терраске, то есть к земляному борту, палатку мест на сто, а из палатки выход прямо в штольню. Штольня — два метра высоты и два ширины. Зимовка — это значит зимовать, а это минус пятьдесят-шестьдесят-шестьдесят пять градусов. Сорок — оттепель, земля — как сталь, воды нет. Чтоб бить штольню по слою, надо отогревать грунт. Отогревают землю бутом, то есть греют на костре здоровенные камни и укладывают их в штольне к стене. Они землю и отогревают. Потом киркуют, копают и носят в палатку, а в палатке уже моют лотком. Но чтобы мыть, надо воду, значит, надо таять снег. Беспрестанно горят печи, идет уйма дров. А колымская тайга — хилая, как кудри на лысой голове. Для зимовки надо не менее ста пятидесяти кубов дров. Потом в корытах, сделанных из разрубленных вдоль бочек, тает снег, и в талой воде отмывают лотком золото. Кроме того, надо еще и саму палатку греть, а в ней и людей. Конечно, палатка не простая с утеплителем, но утеплять надо самим. Ставишь внутри деревянный каркас покрепче, на него — толь, рубероид в два-три слоя, потом на это натягиваешь палатку, на ней — второй каркас. Потом — блоки мха, лапы стланика и снег. И себя надо тоже обихаживать, держать, так сказать, на шкале твердости, иначе можно умереть дважды или даже трижды. Короче, это очень веселое занятие. Поэтому перед долгой зимовкой я распустил артель на десять дней, чтоб каждый мог повидаться с семьей, если, конечно, она у него была, взять все необходимое, собраться. Но зимовать в этот раз мне так и не пришлось.

Жену я застал всю в слезах, и ничего не мог понять в этом наборе жалоб, слез, всхлипываний и истерики, пока не поклялся все перебить, сжечь и себя и ее. А она меня знала. Меня не донимали многие проблемы, которые донимали других, но я сам творил себе свои проблемы, умудряясь из малозначительных случаев и из оттенков создавать собственные, свои. Я не мечтал о волжском пиве или об аджарских пляжах, не вздыхал о помидорах и персиках, о метро, об интеллектуальном общении. У меня были книги. Книг на Колыме было очень много. А насчет общения… даже если твой собеседник — идиот, то для тебя это тоже путь познания. Ты познаешь идиота, причем многие из них отличаются от неидиотов только тем, что не умеют это скрывать. Впрочем, на Колыме идиотов было сравнительно немного. К тому времени у меня сложилось свое мировоззрение, свои установки, и отлучить меня от них кому-либо вряд ли удалось бы.

Жена рассказала: с год тому назад некая комсомолка (она ее потом назвала Галей) сообщила в райком, в прокуратуру, что начальница межрайонной аптекобазы Хвостова фальсифицирует медикаменты. Что это значит? Очень просто… Берешь какой-нибудь порошок, который стоит, допустим, тысяч пять за килограмм, отсыпаешь от него, скажем, одну треть, а потом добавляешь туда тот же вес, но очень безобидного и очень дешевого порошка, например, белой глины, мела, или, скажем, сахара, с которым пьют чай. А дорогих медикаментов много, среди них — наркотические, смертельные яды. Что же касается того, что кому-то эти разбавленные лекарства не помогут или даже навредят, Хвостова придерживалась концепции незабвенного гоголевского Земляники: все в руках божьих, Бог дал — Бог взял.

Провели расследование. Все подтвердилось. Хвостову сняли, и она куда-то исчезла. Но так как она снабжала этими испорченными медикаментами все аптеки района, в том числе и аптеку которой заведовала жена, то через некоторое время все эти порченные медикаменты были изъяты по списку. А потом всех аптекарей вызвали в суд и предъявили им иск. Я помню, как лично сам писал в суд мотивированное заявление с отказом платить за чужие грехи. Суд отложили. Но с Магадана приехал ревизор, некая Торукаева, имевшая указания изыскать, найти, измыслить… И она, конечно, нашла пятнадцать тысяч рублей недостачи. А моя жена — что? Ребенок. Ее в тюрьму, да еще к колымским гиенам!