Джеффри Арчер - Короче говоря

— Сколько? — тихо спросил он, глядя на женщину, сидевшую за стеклянным столом.

— Вюйар? — уточнила она.

Джон кивнул.

— Тысяча двести фунтов.

Словно во сне, он достал чековую книжку и выписал чек на сумму, которая, он знал, опустошит его счёт.

Вюйара он повесил напротив Данстена. Так начался роман Джона с дамами на портретах со всего мира, хотя он никогда не признавался жене, во сколько ему обходятся эти возлюбленные, заключенные в изящные рамы.

Изредка картины Робина появлялись в укромных уголках Летней выставки, но персонального показа у него не было уже несколько лет. Если полотна не продаются, арт-дилеры не проявляют понимания, когда им говорят, что это надёжное вложение денег, так как к художникам признание часто приходит после их смерти, — ведь и владельцы галереи к тому времени тоже умрут.

Когда наконец пришло приглашение на следующую персональную выставку Робина, Джон понял, что у него нет выбора и он обязан пойти на открытие.

В последнее время он занимался приобретением контрольного пакета акций «Рейнолдс и К 0». В семидесятые спрос на автомобили увеличивался с каждым годом, равно как и потребность в колёсах к ним, поэтому он мог себе позволить хобби коллекционера-любителя. Недавно его коллекция пополнилась Боннаром, Дюфи, Камуэном и Люсом. Он всё так же прислушивался к советам знатоков, но, в конечном счёте, доверял своим глазам.

Джон сошёл с поезда на вокзале Юстон и назвал таксисту адрес галереи. Таксист на мгновение задумался, почесывая голову, и повёз его в сторону Ист-Энда.

Когда Джон вошёл в галерею, Робин бросился ему навстречу со словами:

— Вот человек, который никогда не сомневался в моём таланте.

Джон улыбнулся брату, и тот предложил ему белого вина.

Джон огляделся: в маленькой галерее группками стояли люди, которых посредственное вино интересовало явно больше, чем посредственные картины. Когда же брат наконец поймёт, что на открытии не нужны неизвестные художники со своими прихлебателями?

Робин взял его за руку и повёл по галерее, знакомя с людьми, которым не хватило бы денег даже на рамы, не говоря уж о полотнах.

Чем дольше тянулся вечер, тем больше Джон жалел брата, и в этот раз он с радостью позволил заманить себя в ловушку с ужином. Ему пришлось угощать двенадцать приятелей Робина, включая владельца галереи. Джон подозревал, что за этот вечер владелец не получит ничего, кроме ужина из трёх блюд.

— О нет, — уверял он Джона. — Мы уже продали пару картин, и многие проявляют интерес. Дело в том, что критики никогда не понимали Робина, и вам это известно лучше, чем кому-либо другому.

Джон печально слушал комментарии друзей брата: «никогда до конца не понимали», «непризнанный талант» и «его давно должны были избрать в Королевскую Академию». При этих словах Робин встал и, едва держась на ногах, провозгласил:

— Никогда! Я буду, как Генри Мур и Дэвид Хокни. Когда мне придёт приглашение, я пошлю их к чёрту.

Все радостно загалдели и заказали ещё вина за счёт Джона.

В одиннадцать часов Джон извинился, сославшись на раннюю утреннюю встречу. Он оплатил ужин и уехал в «Савой». В такси он наконец осознал то, что давно подозревал: у его брата просто не было никакого таланта.

Прошло несколько лет, прежде чем Джон снова услышал о Робине. Ни одна лондонская галерея больше не желала выставлять его работы, поэтому он счёл своим долгом уехать на юг Франции к компании друзей — таких же «талантливых и непонятых».

«Это снова вдохнёт в меня жизнь, — объяснял он в редком письме брату, — у меня появится шанс реализовать свой потенциал, которому так долго не давали развернуться все эти пигмеи от искусства, весь это лондонский истеблишмент. И я подумал, не мог бы ты…»

Джон перевёл пять тысяч фунтов на счёт в Провансе, и Робин отправился искать счастья в тёплые края.

Предложение о слиянии свалилось на «Рейнолдс и К 0» как гром среди ясного неба, хотя Джон всегда предполагал, что они — лакомый кусок для любой японской автомобильной компании, которая пытается зацепиться в Европе. Но даже он был удивлён, когда их главные конкуренты в Германии сделали встречное предложение.

Стоимость его акций каждый день ползла вверх, но только когда «Хонда» наконец перебила цену «Мерседеса», он понял, что пришла пора принимать решение. Он предпочёл продать свои акции и уйти из компании. Он сказал Сьюзан, что хочет совершить кругосветное путешествие, останавливаясь только в тех городах, где есть знаменитые картинные галереи. Первой остановкой на их пути был Лувр, за ним последовал Прадо, потом Уффици, Эрмитаж в Санкт-Петербурге и, наконец, Нью-Йорк, — а колёса на машины пусть ставят японцы.