Юрий Бондарев - Искушение

— О, советчики! Вожди! Учителя жизни! Прагматики! Болтуны! Не даете дышать! Давайте заткнемся!

— Прекратите свои давайческие настроения!

— Семидесятые и восьмидесятые годы — мусор шестидесятых и пятидесятых.

— Вы кто — хрущевец? Сталинист? За что вы боретесь? Не палач ли вы духа, извините великодушно? Не гомо люденс ли вы, играющий в науку? Мы с вами по разные стороны баррикад.

— Палач и жертва связаны одной веревочкой.

— А точнее?

— Нихт раухер!

— Что?

— По-немецки это значит: для некурящих! То есть — я могу с вами вступить в серьезный конфликт, хотя я вас, к счастью или сожалению, не знаю. Вы, кажется, что-то пишете? Фельетоны? Виноват, не читал. Но-о… мне ясно: на сцене литературы и науки полно фельетонистов.

— Это вы в мой адрес?

— Что вы, что вы! Современная истина кокетлива, как шансонеточка. Она пальчиками приподымет край платья и приоткрывает только частичку своей прелестной ножки. Ах, вы о другой истине? Ах, вы о политике? Там тоже частица! А где она вся? В Сталине? В Хрущеве? В Брежневе? Или во мне, в вас?

— Это вы меня… с частицей? Ха-ха!

— Не заключается ли ваш смех в надежде, которая разрешается ничем? Японял: вы — журналист. Добавлю: у нас с вами разные группы крови. Поэтому задаю вопрос: знаете ли вы, какого размера уши у валаамовой ослицы?

— Как все-таки груб Тарутин. Опять пьян. Впервые видит человека и просто смеется в глаза. Над всеми подряд издевается, ерничает, всех хочет перессорить, высмеять. Что за гонор! Георгию Евгеньевичу не стоило бы его на такой вечер все-таки… Сегодня он многим испортит настроение.

— Никто его не переупрямит!

— Академику ядовито-интересно, как ты взлетел и как ты упал, разбив лицо в кровь! Он болен мизантропией.

— Послушайте, при чем ослица? Что за ослица? Валаамова? Чушь! Надеюсь, вы не черносотенец, не охотнорядец с кистенем! Не оскорбляете ли вы великую легенду?

— И то, и другое, и пятое. Кстати пришла случайная мысль, как глоток воздуха перед смертью. Тупой собеседник — украденное время. Виноват. Пересохло в горле. Я хочу выпить.

— Нихт раухер? Вы то в туалет, то выпить. Нагрубите и убегаете от разговора!..

— От чего убегаю? Извините, у вас, кажется, пуговица не застегнута.

— Где? Что вы себе позволяете? Как-кая п-пугови-ца?

— Проверьте. Здесь дамы. Надо соблюдать приличие в костюме.

— Вы не очень вежливы. Я хотел спросить: как ваше здоровье?

— А вам какое дело?

— В общем-то он наглец, несомненно. Оскорбил человека — и как с гуся вода. Посмотрите на его спину. Ему бревна таскать, а не наукой заниматься. Впрочем, умственные его способности таковы, каких он заслуживает.

— Но-но, здесь вы злословите. Этот парень не так прост.

— Желание может быть конструктивным, может быть и разрушительным.

— А освободительным?

— Пе-едант! Все сегодняшние наши проблемы и боли покажутся нашим потомкам всего лишь идефикс.

— Ой ли?

— Американцы считали, что к тысяча девятьсот тридцатому году Америка будет самой богатой страной в мире.

— Удалось?

— Вполне. К концу сороковых.

— В мировой индустрии — технология. У нас — штурм Волги, штурм Днепра, штурм Ангары, штурм космоса и так далее. Не военные ли это термины, глупейшие в наши дни?

— Наука и техника Штатов — это их алиби, и тут ничего не попишешь.

— И так мы догоним Америку — штурмами?

— А кто его знает, как ее догнать!

— Науке надо изменять мир, а мир не поддается изменению.

— Позвольте вклиниться в вашу чудесную беседу?

— Вклинивайтесь, если вы…

— Это пляска на крышке гроба. Вот что ваша наука.

— Но-о… Антиконформизм, антитехницизм, антиурбанизм — это тоже пляска?

— Абсолютно!

— Вы опять, Тарутин, ломаете дрова. Пессимизм!

— Где еще, к хрену, дрова? И где, к хренам, пессимизм? Наша наука очень быстро состарилась и одряхлела. Из ее штанов сыплется песок.

— Эт-то поч-чему — песок?

— Она усвоила новую религию — ложь, то есть — вранье. В науке командуют бездарности.

— Н-да! Вот как?.. Что тогда изменит мир, если не наука? Фатализм? Мировая революция?

— Любовь — да пребудет вовеки. Аминь.

— Любовь?

— И вера.

— И надежда?

— Лишнее. Любовь и вера. Я сказал так. Произошла эрозия времени и надежды.

— Вы хотите исцелить и изменить мир любовью и верой? Но, судя по всему, сейчас искушение — убить человека.

— Я не доверяю категории любви. Но доверяют другие.

— Как вас понимать?

— Понимайте так: это неустойчивое равновесие. Нет ни злодеев, ни героев. Есть лишь праведные и неправедные пути людей, которые они выбирают. Общая надежда тихо скончалась после взрыва бомбы в Хиросиме. Сейчас мы ее тихо хороним по третьему разряду, отравляя Байкал, Волгу и все прочее. Чтобы жить, осталась вера в то, что проснешься утром.