Юрий Бондарев - Искушение

Ее полная грудь под тесным платьем дышала ровно, очень заметная гордой выправкой уверенной светской женщины. Немного погодя она сказала снисходительно:

— Вы чудак, честное слово.

— Благодарю вас за своевременную информацию.

— Именно так, мой милый зять. Вы фавн, самец, неврастеник. Как все мужчины. И — дилетант. Всё вместе. Я, конечно, предупреждала об этом Юлию. — Она посмотрела на него с укоризной уставшей от человеческих глупостей провидицы. — Советы детям не дают им права не ошибаться. То есть — не дают абсолюта непогрешимости. Вы меня поняли?

— Ни слова. По-моему, вы погружаете меня в какие-то сложные намеки, где сатана ногу сломит, простите за некоторый кулёр локоль.

Она изобразила на лице оскомину скуки.

— Ради всего святого, не надо кулюр локолей, у меня так болит голова. Вы не ревнуете верную жену после многих лет не омраченной подозрением жизни? Вы — гений наивности, мой милый зять. Неужели вы не знаете, от чего зависит хрупкое счастье современной семьи? Мы ищем всегда врага, а враг сидит в нас самих.

— Что за абракадабра, Нонна Кирилловна! Ничего не понимаю.

— Да что уж понимать! — Она выпрямила глубоким вздохом массивную грудь. — Если уж вы изменяете жене, то делайте это так, чтобы никто не знал. Иначе вы становитесь, дорогой зять, наемным убийцей, подкупленным самой наивностью.

— Убийцей? Великолепная формулировка!

— Да, убийцей согласия и любви в своей семье. Если угодно — даже палачом своего счастья. Такие женщины, как Юлия, под ногами, милый зять, не валяются. Так вот что я хочу сказать. Я хотела бы, чтобы некоторое время Юлия пожила у меня, чтобы девочка успокоилась. А потом — видно будет.

Ее низкий голос звучал густо, играл снисходительными оттенками, жилистые пальцы утвердительно постукивали по подлокотнику, а черные с фиолетовым холодком глаза испытующе охватывали Дроздова с головы до ног. Она помолчала и добавила:

— Юлии необходимо успокоить нервы. Это и в ваших интересах.

— Она сама хочет? Или это ваш совет? — спросил Дроздов, оценивая, однако, в нелюбви тещи достаточное умение владеть собой в общении с ним, наивным в семейных недоразумениях зятем.

— Этот совет — мой, — сказала она без промедления. — И повторяю: в ваших интересах.

— В каких именно?

Она засмеялась басовитым смехом, надменно изменившим ее лицо.

— Перебеситесь, дорогой, если не прошел такой черед в вашей жизни. Только не выливайте эту грязь разврата на мою дочь, — проговорила она и встала с неподпускающим достоинством, статно обрисованная платьем, и, стоя в позе совершенно владеющей своими чувствами королевы, прибавила тоном вынужденной неприязни: — А вообще-то, Игорь Мстиславович, лучше бы вам разойтись. Вы слишком полярные люди, милый вы мой перспективный ученый. И вам, и Юлии станет легче. По моему, вы сейчас поклоняетесь одной идее. Как человек меняет старую одежду на новую, так и человеческая душа, отказавшись от старых привычек, выбирает новые… Это ваша заповедь, вероятно.

— Мне хорошо известно, что исковерканная Библия — неиссякаемый колодец расхожих банальностей! — с веселым бешенством возразил Дроздов. — Тем не менее слушать пошлости я не хочу. И более того — не хочу и не разрешу, чтобы кто-то вмешивался в нашу с Юлией жизнь.

— Я не «кто-то», а мать своей дочери, а дочь моя имеет несчастье быть вашей женой! — выговорила Нонна Кирилловна, оскорбленно отклоняя назад вороненую голову, и мужской голос ее стал металлическим. — Только теперь я представляю, как невыносимо Юлии тяжко с вами! Какой это нонсенс — ваш несчастный брак! И вообще: как вам, мужчине, не совестно! Впрочем, чем вам совеститься? У вас этого аппарата нет!

Дроздов поднялся, невежливо заложил руки в карманы.

— Я прошу вас уйти, Нонна Кирилловна, — проговорил он вполголоса. — Я буду благодарен, если вы уйдете. Не дожидайтесь, когда я наговорю вам грубостей. Все прощаю я только Юлии.

Она вскрикнула шепотом:

— Вы прогоняете мать вашей жены?

— Предполагайте как вам угодно, — сказал Дроздов. — Прощайте. И постарайтесь пока не приходить к нам. Мне будет вас неловко видеть. Вас проводить?

— И не вздумайте, грубиян! Я знаю, где выход! Да вы мучитель, вы аморальный тип! Теперь я все поняла! Вы просто мучитель моей дочери!..

Он вышел в соседнюю комнату, остановился у окна, глядя на вечерние снежные крыши, на фонари в пролете улицы, на поблескивающие спины редких машин, и одновременно слышал, как торопились прочные шаги в переднюю, мстительно шуршало платье, потом хлопнула дверь — и наплыла из передней облегчающая тишина.