Тургрим Эгген - Hermanas

Антонио был человеком старой закалки и каждый день надевал рабочую одежду — белую рубашку с аккуратно закатанными рукавами и черный жилет. Позади Антонио располагался замечательный стеллаж для бокалов и бутылок длиной метра четыре. Когда-то, рассказывал он, на полках стояли только разные бутылки. И что же делали клиенты? Выбирали и показывали пальцем. Он улыбался и давал нам время поразмыслить над этими капиталистическими излишествами.

Если бы Эрнан провел пару лет в пустыне, мой новый друг, вне всякого сомнения, выглядел бы как пророк. У него были длинные волосы и жидкая бородка, он носил одежду, которая вот-вот превратится в лохмотья. Когда его спрашивали, где он живет, он отвечал уклончиво. Создавалось впечатление, что Эрнан жил то тут, то там. Но первое, что собеседник замечал в нем и запоминал навсегда, это взгляд — мутный, немного остекленевший, но тем не менее исполненный всеобъемлющей ясности. Под взъерошенной внешностью скрывался красивый, вызывающий доверие человек, с которым хочется поговорить. Уже во время нашей первой беседы он совершенно неожиданно расплакался. Я сказал что-то, что его растрогало. Слезы зигзагами потекли из больших широко раскрытых глаз по морщинистым щекам. Эрнан был чрезвычайно сентиментальным, он упивался трепетными эмоциональными моментами, ждал, что собеседник скажет нечто трогательное, от чего можно расплакаться.

Эрнан был из тех, кто видит. По его словам, видел он не всегда, но достаточно часто для того, чтобы это стало его миссией и предназначением. Он гадал людям за кружку пива или сэндвич, и они, как правило, приходили к нему вновь.

В баре «Дос Эрманос» высказывались самые разные мнения. Для меня было в новинку, что незнакомцы болтали о своем гомосексуализме. Голубые на Кубе преследовались. Конечно, их перестали посылать в реабилитационные лагеря, но подобное поведение было наказуемо и могло создать немало проблем.

Эрнан скоро поведал, что он совсем не это имел в виду, когда назвал меня «один из нас». Он разглядел во мне душу художника, а не потенциального maricón [53] Педераст ( исп. ). .

— Ты не должен верить в то, — сказал он после менее чем двух минут нашего знакомства, — что женщина может полюбить тебя за слабость. Ты можешь показать свою слабость мужчине, и другу, и матери, но только не женщине, которую хочешь удержать. Это ты понимаешь?

— Ну… — ответил я, — я не соглашусь. Разве женщины не падки на гармоничную смесь силы и слабости? И разве по крайней мере некоторые женщины не хотят видеть мужчин ранимыми, чтобы быть в состоянии помочь им, успокоив и утешив?

— Не в главном, — сказал Эрнан. — Ты говоришь о косметической слабости. Эта слабость вроде украшения. Если же речь зайдет об общей слабости, о человеке, в котором слабости больше, чем силы, женщина испарится, вот увидишь. Конечно, если тебе не удастся скрыть от нее эту слабость. Все равно хороший ответ. У тебя есть деньги на пиво?

Я спросил, что Эрнан может знать о женщинах, поскольку, по его собственному признанию, он играл в другой команде. Он их попробовал и отвергнул, сказал он. Помимо прочего, по причинам, которые мы только что обсуждали. Он стал таким экспертом, что работал над произведением о политической философии любви — он назовет ее «Террористический баланс сердец». Книга существовала в черновике, который представлял собой стопку грязных, жирных, мятых листочков, которые Эрнан всегда носил с собой. Случалось, он доставал свои заметки и читал вслух. Эрнан тоже писал стихи, но у него были и более важные занятия. Однажды я спросил, не хочет ли он дать своей книге другое название, понятие «террористический баланс» было не очень ходовым. Из него следовало, что террор существует с обеих сторон, но в нашей картине мира был только один агрессор и только один защитник. Наверняка дюжина ядерных ракет наделена на Гавану, но сколько ракет с нашей стороны нацелено на Вашингтон и Нью-Йорк?

— Это говорит только о том, насколько мало ты знаешь как о любви, так и о терроре, — прокомментировал он.

Эрнан никогда не пытался меня «проверить». Я не видел, чтобы он проверял и кого-нибудь другого. Но время от времени он пытался логически и с примерами аргументировать избранный им гомосексуальный путь, и я полагаю, что у него на то были свои причины. Красивое тело — мужское, говорил Эрнан. Греки знали это. В нем больше разнообразия, больше нюансов и более интересная игра мягкого и твердого. И это мы еще не говорили о репродуктивных органах. Женское тело просто рыхлое. (Он сказал «рыхлое» таким тоном, будто синонимами этого слова были «заплесневелый» или «гнилой».)