Андреа Де Карло - О нас троих

— Так что? — сказала она!

— Так что? — повторил Марко, которого будто пригвоздили к стулу. Закашлялся, встал и повторил: — Так что?

Он не знал, каким тоном говорить и даже какую позу выбрать: прислониться к шкафчику, застыть посередине кухни, подойти к Мизии или отойти назад; опустить глаза, или поднять, или смотреть в другую сторону. Ни разу за все годы нашего знакомства я не видел, чтобы он был так неуверен и ждал, что разговор начнет другой.

— Вот он я, — сказал он, поднял вверх руки, тут же опустил, неловко попытался улыбнуться.

Мизия и не думала что-то предпринимать, у меня прямо сердце разрывалось при виде нее, столь неуверенной, во власти ностальгии и злобы: видно, эти чувства жили в ней давно, запрятанные куда-то глубоко, но то и дело овладевали ей вновь и вновь и снова отпускали.

— Поздновато, а? — сказала она.

— Не знаю, — ответил Марко, почти уже не следя за своим тоном. — Я ничего не знал. Думать не думал.

— Но и не стремился узнать, так? — сказала Мизия, и чашка кофе в ее руках задрожала. Выражение лица у нее все время менялось: вспышки переживаний сменяло резкое спокойствие, и тогда она уходила мыслями куда-то далеко.

— Так? — повторила она.

— Может быть, и так, — сказал Марко, и мне показалось, что он тоже дрожит. — Может, боялся сложностей, не знаю. Может, убегал от проблем. Или просто ни черта не понимал.

Мизия слушала его и постоянно двигалась, теребила волосы, они так играли на чувствах друг друга, что мне уже стало трудно дышать.

— Но вот я здесь. Я и не понял толком, о чем мне Ливио пишет, но тут же приехал, потому что речь шла о тебе.

— На редкость трогательно! — сказала Мизия; я очень остро почувствовал, какое ей приходится делать над собой усилие, чтобы держать удар.

Марко и не пытался противостоять ее беспомощной иронии, он просто смотрел на нее и смотрел в пол.

Мизию словно захлестывали мелкие, частые волны упрямства.

— Бог ты мой. На редкость романтично. С опозданием на пять с половиной лет, но чего уж там…

Марко потряс головой.

— Возможно, я ошибся и вел себя как идиот, но так уж вышло.

— Возможно, — сказала Мизия, и лицо у нее было по-настоящему взрослое, пожившее, разочарованное, не то что у него: лицо ребенка. Она хотела закурить сигарету, но зажигалка у нее дрожала.

И хотя я весь, до самой глубины души, был захвачен их разговором, мне показалось, что лучше оставить их одних; тихо и незаметно я направился к двери. Не столько из деликатности, а чувствуя себя виноватым: что не передал Марко слова Мизии в ночь ее свадьбы и что никогда не умел донести хотя бы до одного из них то, что я знал или думал о другом, потому что все время испытывал к ним противоречивые чувства.

— Можешь остаться, Ливио, — сказала Мизия. — У нас нет от тебя секретов.

Я остановился в дверях кухни, окончательно увязнув в их безнадежном разговоре. Все трое мы так устали и настрадались, что вообще уже были не способны сказать что-то толковое. А рядом спал маленький Ливио, он мог в любую минуту проснуться, прийти, и тогда все стало бы еще сложнее.

— Ты ушла. Оставила меня, как дурака, разбираться с фильмом и с бесконечными проблемами.

— А ты пытался меня вернуть? — ответила Мизия, словно то, о чем они говорили, происходило несколько часов назад — или веков.

— Ты и слышать ничего не хотела, — сказал Марко. — Я не мог до тебя достучаться. Ты захлопнула дверь — и все.

— И ты отказался от любых попыток, так? — сказала Мизия. — Что даже проще было, так?

— С тобой просто не бывало. С тобой одни сплошные сложности, — сказал Марко.

— Возможно, я не годилась на роль рабыни? — сказала Мизия, и голос у нее дрожал, как взгляд и пальцы. — Потому что я не молчала, не смотрела с обожанием, не соглашалась со всем, что ты делал?

— Неправда, — сказал Марко, — я хотел говорить с тобой, но больше не получалось. И все тут.

— Будто у меня с тобой получалось говорить, — сказала Мизия. — Ты был так увлечен самим собой и своим великим будущим. Все остальное было неважно.

Они замолчали, оглушенные своими же собственными словами; кухню заливал холодный утренний свет. Я смотрел на разделявшее их пространство и пытался понять: то ли оно вдруг резко сократится, и они чудом вновь приблизятся друг к другу, то ли, наоборот, начнет увеличиваться все больше и больше, и они уже не смогут его преодолеть.

— Мне жаль, — сказал Марко, и его слова завибрировали в воздухе, отлетая от стен, мебели, оконного стекла: мгновенным, едва заметным эхом наших взволнованных сердец. — Если ты хочешь, чтобы я попросил прощения, то я попрошу прощения. Мне как, встать на колени и сделать тебе официальное предложение?