Александр Коротенко - Трепанация

– Священник Феодосий? – спросил он.

– Да, – ответил тот, вставая.

– Здравствуйте, – и незнакомец протянул ему руку для пожатия.

– Храни вас Господь, – ответил священник, машинально пожимая руку. – Извините, ради Бога, что-то не припомню вас, хотя лицо кажется знакомым.

Незнакомец снял кепку.

– Иван я. Иван Остров, помните?

– Ах, ну конечно, конечно, Иван, как я могу вас забыть.

– Вот решил зайти к вам поблагодарить за ваше участие и поддержку в трудную минуту… – И, заметив Веронику, кивнул ей. – Извините, что отрываю вас от разговора.

– Да что вы, что вы. Это Вероника. У нас, собственно, никакого особенного разговора не было. Присаживайтесь к нам.

Вероника подвинулась, и Иван сел рядом. Не успел присесть священник, как Вероника поднялась.

– Я, наверное, пойду, батюшка? – неуверенно произнесла она.

– Ступай, как знаешь. Хотя, Иван, я тоже должен идти, но если у вас есть время подождать, можете у меня чаю пока попить. Поговорите, а там и я вернусь. Как вы, Иван?

– Да неудобно как-то, – смущаясь, произнес Иван.

– Ну тогда, может, побудете с Вероникой на службе?

– А можно?

– Отчего же нельзя. Вероника, вы с Иваном идите в церковь, а я подойду. А после попьем чаю, поговорим.

В церкви они просто стояли рядом позади прихожан, ближе к двери. Она украдкой посмотрела на Ивана снизу вверх. Открытое лицо и отстраненный взгляд. Он вслушивался в то, что говорил отец Феодосий, и от падающего сбоку света его глаза казались прозрачными. Такой взгляд, наверное, у человека, который один стоит на высокой скале, перед тем как прыгнуть в океан.

Возможно, близость была рождена отцом Феодосием, который буквально перед службой разговаривал с ней. Именно с ней. А теперь говорит со всеми. Такое ощущение, должно быть, испытывает ученик, с которым доверительно разговаривает учитель. И в этой доверительности возникает чувство индивидуальной принадлежности. После этого учитель, выступающий перед классом, связан с конкретным учеником особыми отношениями. Он для одного ученика уже нечто большее, чем для всех остальных. Они связаны передачей друг другу кое-чего сокровенного, что укрыто от других.

Может быть, «предать» происходит от «передать», то есть передать то, что тебе не принадлежит, другим?

Иван пошатнулся, прижал руку ко рту и выбежал из церкви. Вероника последовала за ним скорее по инерции этого неожиданного действия, чем под влиянием суждения.

Его вырвало. Один раз. Еще раз. Затем череда приступов перешла в стон. Он стоял сразу за углом церкви и опустился на колени, когда она подошла к нему сзади. Он напоминал животное в такой же ситуации, но его организм ничего не выделял.

Из деликатности она отвернулась, но посматривала на него через плечо. Наконец он успокоился. Сел на камень. Она протянула ему бумажные салфетки. Он взял их и вытер рот.

– Вам лучше? – задала она банальный вопрос.

Он кивнул.

– Может, вы отравились чем-то?

Он помотал головой, сморщившись и сжав губы.

Только тогда она заметила, что глаза его мокрые и красные. Нет, не заметила она этого. Она почувствовала, что он плачет, но слезы втекают внутрь его глаз.

Присев рядом, она положила руку на его плечо.

– Чем я могу вам помочь, Иван?

Он отрицательно помотал головой. Она устроилась на углу камня, на котором сидел Иван, и молча сочувствовала ему. Бумажные салфетки кончились, и ничего больше она ему предложить не могла.

– У вас проблемы, да?

Он молчал, но она почувствовала, что на правильном пути.

– У меня тоже.

Помолчали.

– Меня бросил любимый. Или я от него ушла. Все равно, мне тоже так плохо. Но что поделаешь? Отец Феодосий говорит, что надо быть сильными, и все будет хорошо.

– Что хорошо? – спросил Иван, повернувшись к ней. Глаза его были напряжены и сконцентрированы в черные блестящие точки. – Что хорошо? Что вы говорите? – переспросил он с интонацией безумца. – Вы дура, конченая дура. Понимаете?

Вероника от неожиданности даже раскрыла рот. Глаза ее расширились от ужаса. Она вдохнула глубоко и не могла выдохнуть.

– Я потерял мать, сына и жену. Понимаете? – глаза его были сухие и жестокие. – А вы мне тут свою чушь талдычите. Дура, вы еще не знаете, что значит терять. Терять всех, без остатка.

– Как это всех? Что вы такое говорите? Как это всех? – наконец выдохнула она.

– Вот так, – совершенно спокойно ответил он. – Раз – и нет никого. А уж как – это вопрос риторики. – И он укрыл лицо ладонями.