Николай Крыщук - Кругами рая

– Слыхали? – раздался из-за куста мальчишеский голос. – Нашлись две неизвестные ленты братьев Люмьер!

– Во-во, – хохотнул Анисьич. – Морщат народ. А в «Пассаже» мыла не купить – очередь за бриллиантами.

– Продажа дубленок круглосуточно, – снова крикнул из-за куста парень. – С ноля часов – скидки. – Он явно дразнил Анисьича.

– Дашенька, вы сегодня ходили плавать? – обратился доктор к девушке, стоявшей к нему спиной.

Та повернулась к рыжему так стремительно, что ей пришлось прижать у ног сарафан, и ответила, краснея:

– Евгений Степанович, вы же знаете, что я этого не люблю!

Это была девушка из утреннего тамбура. Голосу ее не хватало еще певчей самостоятельности, и оттого он казался немного вульгарным. Заимствованные томность и капризность имитировали, вероятно, шик взрослой женственности. Но кровь нарушала игру, бросалась к лицу, оставляя светлые припухлости вокруг зеленоватых глаз. Заметил Алексей и короткую стрижку недавней спутницы, которая давала полет ее маленькой головке.

– Это негуманно. С таким телом и не плавать!

– Евгений Степанович, ну-у…

– А вы что такая грустная? – спросил доктор на этот раз довольно моложавую, белокурую старушку, что-то как будто шепчущую в стаканчик. Но ответа не дождался, направился к беседке, бросив Алексею на ходу: – Присоединяйтесь.

– Да у меня и посуды нет.

– Посуды – вон, полная корзина. Идите сюда.

Вода была и правда вкусна, то есть не имела ровно никакого вкуса, будто только родившаяся. Источник был оформлен, вероятно, какой-то местный керамист, и не слишком внятно: получились то ли брыжи, то ли блюдо с фруктовой тематикой.

– Мелкими, мелкими глотками – это очень важно, – сказал доктор с легкой издевкой, а возможно, и всерьез, потому что сам пил именно так, правильно.

– Вчера вечером помыла голову и что-то стало нехорошо, – пожаловалась в пространство белокурая старушка, до того шептавшая в стакан (она была матерью рыжего доктора, о чем Алексею еще предстояло узнать).

Спиной он чувствовал взгляд Даши. Хотя еще минуту назад объяснил бы любому, что подобная фраза принадлежит исключительно литературе, а само ощущение, если оно вообще бывает, невротику. Было в ее лице что-то татарское. И эта короткая стрижка с чуть срезанным затылком.

При этом Даша ничем не выдала, что узнала его. Откуда такой опыт?

Над головой в сумрачных по-прежнему соснах бесшумно работала солнечная прялка. На шоссе уже, вероятно, припекало, а тут царили тень и прохлада. Птицы жили своей жизнью, мошкара перемещалась прозрачными шарами, как в детстве, на санжейковском пляже, и все вокруг дышало. Кто-то дышал и у него за спиной.

– Татьяне Даниловне бонжур! – поприветствовал доктор. – Как спали?

– Бонжур. Разрешите?

Приезжий загораживал проход к источнику.

У подошедшей Татьяны Даниловны с выправкой фронтовой регулировщицы и лицом потерянного младенца оказался неожиданно низкий голос. Она была одета в брюки и рубашечку цвета хаки. Седина собранных на затылке волос только подчеркивала моложавость. Она набрала воду сразу в два стакана и направилась обратно.

– Что же не останетесь с нами?

– Не могу. «Весы» ждут. Он у меня что-то совсем расклеился.

– Не забываете давать фенигидин? Три раза. Он ведь не понижает, а стабилизирует.

– Да помню, помню.

– Татьяна Даниловна, вы сегодня в ад пойдете? – спросила белокурая старушка. (Скажем уж, чтоб не запутаться самим, что звали ее Тамарой Ильиничной и уже около года жила она гражданским браком с лысым Анисьичем, о превратностях судьбы которого мы узнаем в свое время.)

– После обеда, наверное, – ответила регулировщица.

– Надо гребешок купить. Сломался.

– Приходите. Мы будем на нашей скамеечке. Да кофту не забудьте! – последняя фраза была брошена уже вдогонку-

– Вот только мне этот маскарад! – едва слышно пробасила фронтовичка.

Она нравилась Алексею, может быть, потому, что чем-то напомнила маму – военной стремительностью, независимым нравом и женской сосредоточенностью на своем.

Фамильярные отношения с таким учреждением, как ад, вызывали, конечно, некоторое недоумение. Но он положил себе никаких вопросов по поводу внутреннего устройства здешней жизни не задавать.

Ему было приятно, что здесь его никто не знал, душевных разговоров не предвиделось, подзарядку к «трубке» он нарочно забыл; даже почта его сейчас не смогла бы разыскать, а день обещал быть долгим и спокойным.

Парнишка с плеером вышел из-за куста. Ковбойская шляпа, обтягивающая стройный торс черная футболка, срезанные у колен джинсы, отсутствующее выражение гуттаперчевого, уточкой лица.