Николай Крыщук - Кругами рая

Старик решил вернуться. По билету это был все же его вагон. Можно забраться на тюк белья да там и поспать, как в детстве. Давно уже не видел звезды так близко.

Жильцы, которые по-прежнему были в носках и костюмах, раскинули свой бивак. На стремянке в пятнистом камуфляже мужик с автоматом целился в мелкие, бегущие за потолком армии. На кресле, стоявшем к нему спиной, через трубочку из капельницы чья-то голова тянула коньяк. Женщины в матовых пеньюарах нагружали процедурные каталки зеленью и снедью. Тихо звучала музыка. Ну устроились!

В угловой ванной девица кормила грудью парня с белокурой бородкой, сжимая обеими руками набухший молодостью сосуд, и, по-матерински напрягши рот, улыбалась.

– Голову левее, – приказал ей тот, кто пил коньяк, не оборачиваясь.

Платок на голове девушки сбился, открыв хрящик розового уха. Внезапно эта случайная и, казалось, непричастная к оргии нагота возмутила в старике желание. Он замешкался, полез в карман за сигаретами, вспомнил, что на нем новая шляпа, которую Дуня заставила надеть в дорогу, огорчился еще больше и чихнул.

От чиха в голове сразу стало трезвее и четче; на спинке кресла с коньячной капельницей в эмалевом овале вдруг ясно прочитался номер места, обозначенный в билете. В этот самый момент на старика налетел уже без форменного кителя, в посекшейся на плече ковбойке и с радужными, не выспавшимися глазами начальник поезда. В руках у него между пальцами, точно карликовые балерины, были ловко закреплены по четыре фужера с шампанским, которые тут же с плаксивым звоном и полетели на пол. Виноват был, конечно, старик с зажатым в кулаке билетом.

– Извините, – сказал он и лизнул тыльную сторону ладони, что, как тут же с ужасом понял, должно было выглядеть издевательством. И, однако же, продолжил: – Брют. Очень сожалею. А вы, оказывается, еще и официантом? Но я к вам по первой должности. – Скомканным мокрым билетом старик указал на кресло: – Я, кажется, имею право…

– Идиот, – низким от недосыпа голосом сказал начальник, обращаясь почему-то к компании в носках. Пальцами, как пинцетом, он снимал с себя мокрые осколки. – Меня ведь насчет него предупреждали. В четвертый вагон нес. А тут эта пароксизма. – Начальник снова посмотрел на старика и вдруг заорал: – Под колеса пущу, понял?!

В старика устремилась рогатина пальцев, но он вовремя поставил на ее пути ребро ладони, удачно применив известный по кино прием. Начальник сразу сник и заплакал. Видно было, что он никому еще не выкалывал пальцами глаза – и вот, сразу такая неудача.

– Унесите тело, – сказал он, показывая на старика. – Я вас очень прошу. Он не доживет до смерти.

Что на старика произвело большее впечатление – что его назвали телом или что кто-то уже предупреждал о нем начальника?

– Кривляка-парень, – сказал он на всякий случай, пытаясь, видимо, тоном взять верх над временно опустошенным партизаном и тоже обращаясь к публике. – Что еще за тема такая – «пароксизма»?

И притронулся к шляпе. Теперь, она, казалось, кстати, отливала глубоким болотным цветом, и профессор уже почти не сомневался, что закончит дело миром.

Но тут в руках начальника мелькнул полиэтиленовый пакетик, которым тот продолжал выщипывать стеклянные крошки. Этот пакетик неожиданным образом и повернул дело к скандалу.

Почему-то из всех приключений самолюбия профессор вспомнил сейчас восторг, который юношей испытал однажды в магазине, и было это связано с таким вот полиэтиленовым пакетом, приплывшим тогда из чужой цивилизации и наполнившим его жизнь чувством достоинства. И вот теперь этот холуй мял в руках его мечту. Это было хуже и оскорбительнее, чем если бы тот вынул из кармана профессора платок и стал начищать им свои ботинки.

– Имею право, – произнес профессор страшным голосом и взял из рук официанта свой пакет. Потом схватил стойку с молочно-синей лампой.

Вагон вместе с людьми стал накреняться и кружиться вслед за ее перемещениями, а старик размахивал лампой и кричал:

– И-ме-ю! Пра-во!

Начальник упал. Двое в кремлевских носках схватили старика под руки. Он, странное дело, не испугался. Ударил одного лбом и констатировал:

– Нос холодный.

Оба тут же ослабили хватку, которую можно было принять теперь за дружескую поддержку.

Старик стал намыливать руки, как врач, зашедший к пациенту с холода, или же фокусник перед тем, как обмануть публику. Девица встала с грудью наперевес, а ее бородатый приплод поднял вверх средний палец и дернулся в драйве. Фильм пошел крутиться. Старик жаждал реванша за пискливую мысль о душе.