Николай Крыщук - Кругами рая

– Григорий Михайлович! – позвали его из другого конца вагона.

К нему спешил молодой человек из кресла, успевший переодеться в домашние треники с лампасами. Он был воплощением уверенного счастья, как будто карманы его были набиты клубками Ариадны, а жизнь представляла собой гору прокаленных орехов. Это был, несомненно, его ученик, хотя имя никак не вспоминалось. Кажется, именно он увел у профессора Гонопольского невесту-аспирантку. Ученик взял ГМ под руку и повел к свету.

– Семинар зашел в тупик, – говорил он быстро. – Вы очень кстати. Без вас никак. Ведь это вы в свое время забросили искру. Помогите же! Для начала хотя бы вот это: «Больше, лучше Блок, чем Блок». В какой, по крайней мере, плоскости это надо решать?

При свете ГМ сразу почувствовал себя уютнее и, как бы это сказать, безопаснее. Небо исчезло. И суть вопроса он схватил неожиданно легко, ничуть тот не показался ему абсурдным. Ум во сне вообще работает особенным образом, минуя промежуточные станции, летит, как птица на корм. Надо бы это состояние сразу сохранить, когда проснется.

– Да вы берите, берите, – сказал ученик, заметив, что профессор скользит взглядом по разрезанному вдоль говяжьему языку. – Страх, знаете ли, всегда идет об руку с голодом.

«Вертлявый. Толку не будет», – подумал профессор, но вслух не сказал. Это все же не проводник с фужерами, с этим они могли по крайней мере зацепиться словами.

Девица, уже в туго перевязанном халатике, подала ему бутерброд, он жадно откусил половину и почувствовал себя почти счастливым.

– Кто это может быть лучше Блока? В каком смысле? Не понимаю, – говорила при этом девица, накапывая, видимо, для него коньяк в рюмку.

– Вот! – воскликнул ученик. – Они не способны выйти за круг романса.

– Не кто-то лучше, чем Блок, а «лучше Блок, чем Блок»,

– мягко пояснил профессор. – Это не вопрос сравнения.

– Ас этим твоим – в бюро брачных услуг! – ядовито сказал ученик.

– Вы попробуйте зайти от противного, – обратился ГМ к ученику. – Возможна ли такая формула в отношении Пушкина?

– Исключено!

– Вот.

После этого «вот» в вагоне установилась пауза, которая всем казалась значительной.

За окнами между тем медленно занималось утро, напоминающее цветом новую портянку. Старый киргиз смотрел завороженно на эту сходящую с конвейера, еще не разрезанную портянку и с короткими промежутками пел по-киргизски одно и то же: «И очень важно для меня, что не боится волк огня». Пергаментное лицо его улыбалось.

Волшебное проникновение в чужой язык не удивило старика. Почему-то внезапно потрясло другое. Поминутно в вагон пытался влететь верстовой столб, но всякий раз подламывался у окна, и на нем отчетливо было видно падающее число 12.

На какую-то долю секунды профессор почувствовал прилив мутного смятения и ощущение утопленной реальности. В этой бесконечности не было ни цели, ни стремления, ни вдохновения, ни опыта, ни тайны, ни восторга, ни ужаса перед тайной, но только тоска, скука и смерть, смерть.

– Вы уверены, что это сейчас актуально? – спросил он, имея в виду вопрос о лучшем Блоке.

– Когда же, как не сейчас? – воскликнул ученик. – Поезд вместе с нами вот-вот улетит в небеса. Дело решенное. Ваня, – он показал на парня, который продолжал целиться в небо, – по-своему исполняет долг. Ну а мы должны исполнять свой. Ибо, цитирую: кроме потребности быть, есть еще властная потребность понимать! Вот и матушка наша, Евдокия Анисимовна… Нельзя ведь сказать, что ее действиями руководит какое-нибудь узко понимаемое чувство целесообразности. Кто же на здоровую голову решит вынашивать ребенка за пять, примерно, минут до железнодорожной катастрофы?

– Окстись, Алеша! Ты о чем?

Перед профессором стоял его сын, несомненно, хотя это был одновременно все тот же ученик, укравший у Гонопольского невесту.

– Ну, забрюхатела натурально. – Алеша показал рукой на окно.

ГМ подбежал к окну, в сторону которого махнул рукой сын, и увидел в нем слабое, но явственное отражение Дуни. Она держала руки на покатом животе и немного щурилась, находясь в полосе мокрого ветра.

– Как же ты могла? – сказал он беспомощно. – Мы ведь договорились, Дуня. И в твоем возрасте… Это рискованно, наконец. Что мы, в Чили или в Колумбии?

Старик был обескуражен, расстроен, не то слово, но, странным образом, и почти рад, даже очень рад. Молодец женка!

Он обернулся, чтобы выкрикнуть какую-нибудь дикую здравицу и обнять сына, но вагон был пуст. Вокруг сияла стерильная белизна нежилых стен, и только на гвозде покачивалось забытое кем-то ситечко с кофе, похожим на сморщенный рот старого киргиза. Не улетели же все, действительно, на небеса, как пророчествовал это вертлявый? Значит, просто сбежали? И остались только они с Дуней в этом неизвестно куда несущемся поезде.