Марико Коикэ - Без аккомпанемента

Я молча встала, принесла из умывальника белое полотенце и подала его Ватару. Даже не помню, был ли у него тогда с собой зонтик. Во всяком случае Ватару был абсолютно мокрый. Однако, взяв полотенце, он не стал им вытираться.

— Я войду? — спросил он. Я кивнула и освободила ему путь.

Ватару вошел в мою комнату. Я как вкопанная замерла посреди комнаты, не обращая внимания на неприбранную кровать, полотенце, что валялось на полу, и на распахнутый шкаф для одежды, и даже забыв, что молния на моем платье так и осталась наполовину незастегнутой.

В изнеможении свесив руки, будто под гнетом смертельной усталости, Ватару повернулся ко мне. В комнате повисло удушающее молчание. Наверняка это какая-то шутка, подумала я. Дикая, нелепая шутка. Анекдот. Наверняка мы после этого расхохочемся, обнимемся, поцелуемся и, как прежде, начнем кувыркаться на кровати.

Но Ватару не засмеялся. Не состроил клоунскую гримасу и не сказал: «Здорово мы тебя провели!» Один его вид уже вызывал острую жалость. Плечи тяжело вздымались. Он бросил на меня взгляд, пронизанный такой глубокой печалью, что, казалось, еще секунда и он заплачет.

— Не думал, что мне когда-нибудь придется об этом говорить. Да еще и с тобой…

Встретив мое молчание, он несколько мгновений пристально смотрел на меня, а потом обеими руками схватил себя за волосы. В этом жесте не было наигранности. Даже со стороны было заметно, в каком глубоком смятении и отчаянии он пребывает.

Я предчувствовала, что за этим последует долгий… до жути долгий рассказ. Ну почему люди всегда так стремятся услышать даже то, что им больше всего не хочется слышать? Даже если понимают, что, услышав это, они уже никогда не смогут жить, как раньше? Понимают, и все равно хотят знать.

Так и я очень хотела узнать то, что мне лучше было бы не знать. Это все равно как стоять перед гадалкой, которая прославилась тем, что может точно определить, когда человек умрет. Вроде и боязно, и хочется все бросить и убежать, но, с другой стороны, узнать, что тебе хотят сказать, намного честнее, чем оставаться в трусливом неведении.

Ватару предложил мне где-нибудь присесть, а сам, как был в мокрой одежде, опустился на кровать. Я примостилась на полу, облокотившись на стереопроигрыватель. Незастегнутая молния на платье холодной змейкой прижалась к спине и впилась в покрытую потом кожу.

Сначала Ватару долго-долго молчал. Его молчание было настолько долгим, что в какой-то момент я засомневалась, не уснул ли он.

Не в силах больше терпеть, я подняла голову, и в ту же секунду он заговорил.

— Тебе, наверное, в это трудно поверить… — начал Ватару.

Он сидел на кровати и смотрел на меня. Его лицо, видимое лишь краем глаза, маячило в стороне неясной черной тенью. Я уставила взгляд прямо перед собой, рассматривая чернильное пятно на обоях.

— Я… люблю Юноскэ. А он меня… В общем, мы с ним…

Я тихо прикрыла глаза и под опущенными веками повращала глазными яблоками. В глубине сознания, отказывавшегося принимать реальность происходящего, я лихорадочно обдумывала, как мне нужно реагировать на это бредовое признание. Но ничего путного не надумала.

— Мне трудно объяснить. Я толком не знаю, как это произошло, но это произошло. И как бы я ни старался, я уже не мог расстаться с Юноскэ… И он со мной тоже.

Мои глаза переполнились слезами, и я почувствовала, как горячие капли побежали по щекам.

— Кёко, — сказал Ватару, — не плачь, пожалуйста. Я не смогу говорить, если ты будешь плакать.

Я открыла глаза и, шмыгая носом, помотала головой.

— Не понимаю, — сказала я. — Ничего не понимаю. Ватару-сан, значит, ты с самого начала ничего ко мне не испытывал? Зачем же ты тогда…

Барабанивший по окнам ливень немного утих. В промежутках между порывами ветра в комнате повисала всепоглощающая тишина, и тогда было слышно, как под Ватару натужно поскрипывает кровать.

— Я полюбил тебя, Кёко. Правда. Я полюбил тебя и люблю до сих пор.

— Не понимаю, — снова повторила я. Потом еще раз, и еще. Я готова была повторять это слово до бесконечности. К глазам вновь подступили слезы, в горле появилась дрожь, голова пошла кругом. — Что это значит — ты любишь мужчину? И если ты любишь мужчину, как ты мог полюбить меня, женщину?

— В том-то и дело, что я не знаю ответа на этот вопрос. Хотел бы знать, но это слишком трудно. Я и сам теряюсь и не понимаю, как это объяснить. Никогда не понимал. Никогда. С тех пор, как познакомился с тобой. Но одно я знаю точно. Я люблю тебя. Люблю и ничего не могу с собой сделать. Я пытался уйти от Юноскэ. Правда. Думал, что никаких отношений у меня с ним уже не будет. Как бы сильно я его ни любил, я не мог совмещать это с чувствами, которые испытывал к тебе. Поэтому…