Марико Коикэ - Без аккомпанемента

Раздался дверной звонок, и я, спохватившись, вскочила с кровати. Только в этот момент я полностью вернулась к реальности. Некоторое время я сидела без движения, словно находилась в воздушной яме, очнувшись от одного долгого кошмара и готовясь погрузиться в другой.

Дверной звонок прозвенел два раза и после короткой паузы — еще раз. Могу заливался лаем, как сумасшедший. Тут только я вспомнила о том, что на мне нет никакой одежды. Сбросив полотенце на пол, я открыла шкаф. В спешке натянула первые попавшиеся трусы и надела через голову платье в цветочек. Только я собралась застегнуть молнию на спинке платья, как в дверь настойчиво постучали. Я уже знала, кто стоит за этой дверью.

Молнию заело на середине. От досады я прикусила губу. Видимо, слишком сильно, потому что на кончике языке я почувствовала вкус крови. Внезапно мне стало так тоскливо, будто вся накопившаяся во мне грусть прорвала невидимую плотину и разлилась по телу. Перед глазами всплыли слившиеся в объятьях фигуры Ватару и Юноскэ. Эта картина была настолько яркой, что даже сейчас у меня возникает иллюзия, будто я воочию наблюдаю эту сцену. Не убирая рук от молнии на платье, я опустилась на пол.

Гомосексуалисты… почему-то это слово мне тогда не вспомнилось. Все, что я чувствовала — это жгучую ревность к глубоким отношениям между Ватару и Юноскэ, раскаяние, ненависть… и ничего больше.

Попытка встать между ними с самого начала была обречена на провал. А уж завязывать отношения с Ватару — и вовсе бредовая идея. Но, несмотря на это, я любила Ватару и нуждалась в нем. А Юноскэ воспринимала как его лучшего друга. Пусть я находилась в плену иллюзий, но я была убеждена, что влюбленной парой в данном случае являемся мы с Ватару.

В дверь опять постучали, потом раздался звонок, и снова стук. Время от времени все окружающие звуки заглушались лаем Могу и ударами ветра.

— Кёко! — раздался за дверью голос Ватару. Голос был неожиданно громким. — Открой, пожалуйста. Прошу тебя.

Я боялась открывать дверь. Для чего он пришел сюда в такую ненастную погоду? Может быть, я просто неверно истолковала то, что мне удалось увидеть в чайном домике? И на самом деле это было что-то такое, над чем мы можем вместе посмеяться и забыть? Может быть, Ватару пришел именно за тем, чтобы все объяснить и устранить это недоразумение?

Но сколько бы я себя не убеждала, все было напрасно. Ну что, спрашивается, я могла неправильно понять? Что это была просто идиотская шутка? Два взрослых парня выпили лишнего и решили позабавиться? Ага, как же! Я ведь все видела своими глазами.

Ватару продолжал барабанить в дверь. Я поднялась, вышла из комнаты и остановилась в прихожей. В одном из домов стали открывать ставни. Видимо, кому-то из соседей показалось странным, что Могу так разлаялся. Дальше молчать было нельзя. И я, собравшись с духом, повернула ручку замка.

Ватару стоял в промокшей насквозь белой рубашке. Его волосы, под дождем и ветром сбившиеся в жесткие пряди, словно тонкие виноградные лозы, нависали над необычно покрасневшими глазами. Мне казалось, что он стоит очень далеко от меня — видимо, не оправившись от потрясения, я утратила чувство перспективы. Даже дверь находилась так далеко, что протяни руку — не достанешь, а стоявший перед дверью Ватару и вовсе стал размером с горошинку.

— Извини, что так поздно, — хриплым и слабым голосом сказал он, глядя на меня. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Очень нужно.

Его слова доносились откуда-то издалека. В ушах шумело, голос Ватару набатом отдавался в голове. Наверное, это приступ анемии, подумала я. Сделав глубокий вдох, я сжала пальцами лоб. Ноги подкашивались, меня мутило. Ватару тихо вошел в прихожую и подхватил меня под локоть, но я безжалостно сбросила его руку.

Нахмурив брови и поигрывая желваками, он смотрел на меня. Капли дождя ровными струйками стекали по его вискам.

— Выслушай меня, — сказал он. — Пожалуйста.

«Держи себя в руках, — сказала я сама себе. — Если ты сломаешься, будешь выглядеть, как полное ничтожество. Это не просто разрыв с любимым. Это гораздо хуже. Настолько хуже, что и представить невозможно».

Мне вспомнилась одна песня Саймона и Гарфанкела. «Ай эм э рок». Я — скала… Вот и я теперь — скала…

Я хотела замкнуться и стать неприступной, как скала. Не удивляться ничему, что он мне скажет. Не реагировать на его действия. Просто вести себя, подобно каменной глыбе. Я совсем не была уверена, что у меня это получится, но мне казалось, что самое главное при этом ничего не говорить. Потому что, как только я чего-нибудь скажу, мой разум утонет в потоке уродливых слов, и я навсегда перестану себя уважать.