Франц Фюман - Избранное

Прометей посмотрел им вслед, смутно понимая, что они идут навстречу гибели от голода и жажды, прижимаясь друг к другу в сиротской беспомощности, спотыкаясь в песке и рискуя ежеминутно наступить на змею. И он смотрел и смотрел, как они бредут, понемногу тая вдали, пока совсем не исчезли, но все стоял над откосом и не трогался с места.

Из тины высунулся крокодил, вяло взглянул на него, потом зарылся обратно.

«Теперь я совсем одинок, — думал Прометей, — на Олимп меня не пускает Зевс, в море — Посейдон, в лес — Артемида.

Ушел и ворчливый кузнец Гефест, мой добрый товарищ. Деметра покинула меня, а старая Гея стала крошечной, как маковое зернышко, и что-то бессвязно бормочет. Что мне делать? Лучше всего мне пойти к моим братьям и сестрам в долину между черными реками, улечься рядом с Эпиметеем и вместе с ним грезить о прошлом. Пусть здесь дерутся и грызутся все кому не лень! Мне-то что за дело! Я отправляюсь вниз!»

Так он рассуждал сам с собой, как вдруг ему почудилось, будто из паркой тины доносится какой-то голос и шепотом называет его имя.

— Ах, матушка, — воскликнул он, — матушка Гея, верная, добрая моя! Я знал, что тебя тронут страдания твоего внука. Но скажи, что ты можешь для меня сделать?

— Ничего, бедненький мой сыночек, решительно ничего, — произнес голос.

— Ничего, сыночек, решительно ничего, — повторил голос, — но я хочу сказать тебе прощальное слово.

— Но где же ты, — звал Прометей, — я тебя не вижу!

— Здесь, — отвечал голос — теперь он звучал у носка ноги титанова сына.

Прометей всмотрелся в тину и увидел копошащегося в ней черного жучка.

— Да, — сказал жучок, — это и есть могущественная мать всего живого. В такое маленькое существо втиснута ныне вся моя сила. Но я еще могу говорить, а потому хочу дать тебе совет. Слушай, сынок, хорошенько, слушай хорошенько! Когда я кончу говорить, мудрость моя иссякнет, мои уста больше никогда не отверзнутся, и я буду лишь тем, чем была искони, — землей.

— Говори, матушка, — прошептал Прометей. Он опустился на колени и вытянул руку. Жучок влез на тыльную сторону ладони, но оказался таким тяжелым, что вдавил руку в землю. Прометей лег на живот, и матерь Гея взглянула ему в лицо. Она приняла образ того жука, которого люди впоследствии назвали скарабеем, только была значительно меньше.

— Говори, матушка, внук твой слушает, — настаивал Прометей. И еще он попросил: — Слезь с моей руки, матушка, ты становишься все тяжелее, и тяжелее, и тяжелее, и теперь ты так мала, что я почти тебя не вижу! Ты давишь меня, будто скала, и ломаешь мне кости! Я больше не в силах вынести твою тяжесть! О, пусти меня, моя рука уходит в землю. Нет, не говори, что ты бессильна!

Тогда жучок, теперь не больше макового зернышка, скатился с Прометеевой руки в тину, став лишь крупицей черноты в черноте, и эта крупица начала говорить:

— Ах, как много надо сказать, как много сказать, — лепетала старуха, — с чего мне начать! С начала надо начать, с него начинать, с него, с того, что раньше всего, с самого начала, а-а-ла-ла, ла-ла-ла-ла.

Голос ее, хотя она все еще говорила шепотом, разносился над тиной и над пустыней, однако чем громче звучали ее слова, тем более темным делался их смысл. Прометею стоило все больших усилий уловить его, а многое так и оставалось путаным и загадочным. Старуха говорила о событиях, о которых Прометей ничего не знал, называла имена и слова, ему неизвестные, как, например, слово «стихии», которое то и дело всплывало в ее речи, или же слово «природа». К тому же она говорила так необычно, что мысли ее завершались словами с созвучными окончаниями, как «сказать» и «начать», и временами она десятки раз повторяла понравившиеся ей слоги и звуки, теряясь в этих повторениях, будто в лесу. Тем не менее Прометей не отваживался перебивать Гею и просить у нее объяснений. Он знал, что она всегда исполняет то, о чем возвещает, значит, раз она заявила, что после этой речи навеки умолкнет, стало быть, так оно и будет. Поэтому он напряженно вслушивался и прислушивался; впоследствии это слушание вспоминалось ему как труднейшее испытание в его жизни — конечно, до его мук на Кавказе! Ибо Гея говорила много часов кряду, а то, что она рассказывала, была история мира.

— Начну, сыночек, я с начала, — заговорила Гея, — верней, с начала всех начал. Был тусклый мрак, и все молчало, в оцепененье мир дремал. Нигде ни звука, ни движенья, пустыня мертвая вокруг — откуда что возьмется вдруг? Еще не знали разделенья стихии главные в том мире, а было их всего четыре: тепло и холод, влага, сушь; не ведал мир ни дня, ни ночи, мужчины, женщины не знал! Итак, в начале всех начал стихийных сил всего четыре — тепло и холод, влага, сушь, еще ведь не было к тому ж ни тьмы, ни света, только мрак, лишь тусклый мрак, сыночек милый, и вперемешку эти силы, тепло, и влага, и стихии, и сушь, и холод, и вода, и лы, и ла, ах, да, да, да…