Франц Фюман - Избранное

Такой вот сбивчивой скороговоркой, да еще нараспев, вела старуха свой рассказ, и из этих, а также из последующих ее слов Прометей уразумел, что вначале был мрак, ни свет, ни тьма, а только мрак, но мрак вещественный, нечто вроде мутного пара, сухого и влажного, теплого и холодного, светлого и темного одновременно, беспорядочная смесь, хаос, как называла это состояние Гея, или, как еще она говорила, неразбериха, которая существовала задолго до титанов, но однажды завихрилась, закружилась, забродила и закипела, чтобы в конце концов разделиться на два существа: мужское, Урана, сухой, холодный, ясный и всеобъемлющий небесный свет, и Гею, теплую, влажную, темную, всеприемлющую Землю, матерь, материнское начало, которое само себя называло также материей. Едва разделившись, оба эти начала соединились снова, наново перемешав и наново разделив правещество: сухое и холодное дало глину, сухое и теплое — огонь, влажное и холодное — воду, влажное и теплое — воздух, а эти новые элементы затем образовали все необъятное царство природы. Из воздуха и огня возникли звезды, из воды и огня — камни, из воды и земли — все живое, а из воды и воздуха — погода и ее явления: дождь, туман, облака, роса, иней и сверкающий снег…

Потом Гея и Уран произвели на свет детей из плоти, чтобы они следили за еще длившимся брожением элементов во Вселенной, — Фебу, Атланта, Океана, Тетию и всех других титанов, до самых младших — Реи и Кроноса, но потом из лона праматери вышли ужасающие создания — Котт, Бриарей и Гиес, Сторукие, — жизнь в самом диком, алчном, неистовом, неукротимом и буйном ее проявлении, создания, тотчас же напавшие на свою родительницу и за это заточенные в самый твердый камень. После этого Гея противилась производить на свет подобное потомство, но так как Уран не переставал теснить ее, она призвала сыновей на помощь против ненасытно вожделеющего мужа, и однажды ночью Кронос серповидным куском кварца рассек отца на части и кровавые останки сбросил во вспенившееся море…

До этих пор Прометею удавалось следовать за течением рассказа, и, как ему казалось, в монотонном бормотании старухи он уловил еще одно: что из кровавой пены вышла девушка — Афродита, но затем речь Геи стала совсем сбивчивой: она говорила о возникновении и гибели, о едином, распавшемся на многое, и о многом, жаждущем воссоединения, о жизни, желающей смерти, и о смерти, желающей жизни, о том, что стихии искупают друг перед другом несправедливость — нарушение Времени… Еще один раз речь ее стала внятной: она заклинала Прометея выпустить из камня ее бедных деточек, Сторуких, а вместо них заточить богов, этих извергов, которые выбросили из гнезда собственное дитя, чего никогда не сделали бы ни крокодил, ни шакал, ни крыса.

В этом месте гнев захлестнул ее, и, перестав петь и рифмовать, она закричала:

— Даже неразумные растения стараются, чтобы их семена нашли питательную почву; рыбы с холодной кровью в жилах лелеют свой приплод у себя во рту; пугливая перепелка бросается навстречу коршуну, защищая своих птенцов, одни только боги выкинули собственное дитя! Ах, а я так щедро их одарила, отдала им мои лучшие силы! — От горя и гнева Гея долго рыдала, потом из ее уст вновь полилась путаная речь о законе, о власти и о судьбе, полились призывы и заклинания, завершившиеся следующими едва различимыми словами: — Сыночек, сыночек, ну вот я кончаю, с пустыми руками тебя оставляю, мне нечем, мой милый, тебя наделить, и помощь свою не могу посулить, доверься стихиям, всего их четыре, то силы исконные, бывшие в мире, воды одной мало, а камень негоден, смешай все руками, пусть тепл и холоден, пусть влажен и сух будет твой матерьял, смешай все, сыночек, смешай элементы, меленты, тементы, ле-ме и ле-ленты… — Тут ее голос потонул в невнятном бормотании. Еще раз булькнуло что-то в тине, потом все стихло. Зажглась вечерняя заря.

— Говори, бабуся, говори! — просил Прометей и, все еще лежа на берегу, пропустил между пальцами уже чуть подсохшую тину, но голос умолк, и Прометей не нащупал в тине крупицы, которая была бы тяжелее остальных. Тогда к горлу титанова сына подступили слезы, но он устыдился их и, уткнувшись лицом в илистое дно, так пролежал на берегу всю ночь. Он не спал, но и не думал ни о чем и не чувствовал ничего, кроме смутной печали. Ему казалось, будто и он уже стал тенью, как его братья и сестры, и ему хотелось лишь одного — вечно лежать в бесчувствии. Однако с наступлением утра холод, голод и жажда принудили его подняться. Пошатываясь, он встал и вдруг увидел в засохшем иле свою собственную фигуру и свое собственное лицо.