В разные периоды в женщинах сводят с ума разные вещи. В детстве — лица, влюбляешься в красоту: сам еще чист. В юношестве — груди, губы, пальцы: то, что видно, что может быть объектом ночных мечтаний. Потом — бедра, ноги: то, что можно мять, лапать, трогать. В зрелости могут добавиться всякие изыски, вроде пальчиков ног, мочек ушей, заушин, век, ноздрей и прочих мелочей. К полной зрелости начинают по — настоящему волновать сочные ягодицы и преследуют до самой смерти, хотя образ вульвы витает всегда, как божья кара иль благословенье.
Мужчина инстинктивно пропускает женщину вперед не только для того, чтобы лишний раз полюбоваться на неё сзади, но и чтобы заслонить, защитить её. Недаром древнейшая «звериная» поза» — самая верная, удобная и безопасная: женская особь целиком управляема и в то же время недосягаема для других, что немаловажно при всеядности самки. Впрочем, самка в природе — всегда в выигрыше: она знает, что её возьмет сильнейший, победитель. И ей, в принципе и по большому счету, всё равно, кто это будет. А у людей это далеко не всегда совпадает.
Вечером в центре пристал веселый мулат с карточкой девушки:
— Рашен гёрл! Вери гуд! О-ля-ля! Олия!
Я жестами показал, что мне не надо, что сегодня уже был с женщиной. Мулат вздохнул и развел разноцветными кистями рук:
— Драствуи! Олия — вери, вери гуд!
— Ладно, пошли.
В жаркой комнатке с цветными занавесками сидит миловидная и серьезная девушка в мини-сарафане. Аккуратно причесана, похожа на отличницу. Мулат что-то сказал ей по-испански и вышел, прикрыв дверь. Она тихо и вежливо спросила:
— Орал? Анал? Хенд? Южил? Комплекс?
— Тебя тут не насильно держат? — спросил я, косясь на шумные разговоры в передней.
— Нет, я здесь часто работаю. Здесь спокойно, тихо… Я сперва подумала, ты из Италии или еще откуда, — не особо удивилась она родному языку.
— А ты сама откуда?
— Я?.. Оттуда… Из Союза…
В глазах — грусть, усталость, покорность. Поболтав немного, я хотел уйти, но она тихо попросила:
— Подожди… Посиди чуть-чуть… Поговорим… Скучно…
«Чуть-чуть» растянулось до полуночи. Мулата приходилось отгонять кредиткой. Он сообщал из-за двери, что его устраивает только кеш, а банкомат за углом. Я отвечал ему, что пока клиент не кончил, с него никто не имеет право требовать оплаты, а этого еще не произошло. Мулат недоверчиво переспрашивал из-за двери, Оля отвечала по-испански, что да, правда, еще нет. Тогда он с ворчанием пропадал, а мы продолжали заниматься оздоровительными упражнениями, какие сам бог велел делать на морском курорте, а в перерывах вспоминали «Кавказскую пленницу», «Мимино» и мороженое за 7 копеек.
И в последний вечер открыл свои плетеные двери китайский ресторан «Гран-Шанхай». Негры-продавалы трещат товаром. Опять ветер колышет стеклярусные бусы, псевдо-колье и копеечные серьги. Люди плетутся по кормушкам и клетушкам. Тут, на адско-райском островке, проблем не много. Где поесть? Где купить воды, вина и пива? Куда пойти вечером? Где посидеть утром? Что послушать, что полущить? Что покушать, что пощупать? Так должно быть и на всей земле: тихо-мирно, дремно, томно, без всяких глупых войн и драк. Вместо драки — жрака, вместо войн — прибой волн, вместо революций — жизнь без поллюций.
А солнце радо, что выжило, наконец, с пляжей всех этих проходимцев, пытающихся за деньги купить её жаркую милость, которая не может быть продана и куплена, а только дарована. Звуки «Квантанамеры» из магазинчика провожают до автобуса, который довезет до «аэропуэрто Гран Канария».
Улетая, думаешь: «Тут люди из куска лавы сделали рай, а в других местах рай превращают в камни и пепел! И как было бы хорошо, если б Рыбы моей души лежали тихо, в равновесии! Но нет: жизнь постоянно бьет ластой по чашкам весов так сильно, что Рыбы разлетаются, кто куда: одна стремглав летит в мозг, другая камнем чешет в преисподнюю, калеча всё на своем пути…»
2004, Канарские острова / Испания
Славяне — рабы! (нем.)
Несчастная Россия! Эти нехорошо! И особенно для нас! (нем.)
Непорядок, беспорядок (нем.)
Боже мой! (нем.)