Константин Кропоткин - Содом и умора

— Несовершеннолетний, — сурово взглянула на него Таня. — Худенький, светленький мальчик…

Она зачем-то начала подробно описывать этого постороннего отрока: миленький, хорошенький, легкая походочка, синенькие глазки… Эпитеты, которыми она его награждала, были такими сахарными, что становилось кисло. Мне гошкин друг был совершенно не интересен. Более того, он мне не нравился.

Я собрался было демонстративно зевнуть, как вдруг понял, почему мне ничего не хочется знать про этого миленького-хорошенького мальчика. В девятом классе я тоже смотрел коровьими глазами на соседа по парте и таял от каждого его прикосновения, не понимая, что со мной происходит.

— …Ходит за ним, как привязанный. А вчера я такое видела!

Таня замолчала.

Мхатовская пауза удалась. Не знаю, как у других, но у меня по коже побежали мурашки.

— Я видела, как он поцеловал Гошку!

— В губы! — ахнул Марк.

— В щеку, — поправила оскорбленная мать. — На прощанье.

Татьяна покраснела. Думаю, что ее смутило то, что ее сын вообще может заниматься сексом.

— В общем, ты боишься, что он совратит Гошку, — подытожил я. — Чепуха! Со всей ответственностью заявляю, ничего у него не получится, если Гошка сам не захочет. Вот я в свое время тоже хотел с одноклассником целоваться, а он целовался со Светкой Соколовой. Так все и завяло…

— Ты же знаешь, кто у него отец! — Таня явно собралась залиться слезами. — А если это наследственное?

— Среда тоже играет большую роль, — сказал я, не желая вязнуть в генетических дебрях. — Совращение в раннем возрасте, навязывание женской модели поведения… Ты не наряжала Гошку в юбочки, когда он был маленьким?

— Я еще в своем уме! — вспыхнула Таня.

— В любом случае, у Георгия, как ты прозорливо заметила, дефицит мужского воспитания, — продолжил я.

— Чего мучаться? — сказал Марк. — Пусть Гоша сам скажет!

— Нет! — отрезала Таня. — Я такое с ним обсуждать не могу.

— Да, тема деликатная, — согласился Кирыч.

Пахло жареным. Мне совсем не улыбалась перспектива вести профилактические беседы с подрастающим поколением. И так, и эдак, мы окажемся в проигрыше. Если опасения напрасны, то мы будем глупо выглядеть перед Гошкой. А если нет, то Татьяна может вообразить, что это наше дурное влияние виновато. Мало ли, что придет ей в голову? Материнский инстинкт ведь всегда сильнее здравого смысла.

— Хорошо! — воинственно подбоченился Марк. — Мы согласны поговорить с ним по-мужски.

— Как ты себе это представляешь? — усмехнулся я. — Достанешь из ридикюля веер и отхлещешь Гошку по щекам?

— Я хотела бы, чтобы Кирилл… — неуверенно начала она.

«Вот кто у нас носитель святых мужских ценностей!» — догадался я и оскорбился. Чем же это я не угодил?! Сколько лет я с Гошкой нянчился, и вот благодарность! Вести беседы на щекотливые темы я, выходит, рылом не вышел!

— Хм, — заерзал на табуретке Кирыч. — Сейчас?

— Ни в коем случае! — испугалась Татьяна. — Лучше завтра… Я пошлю Георгия к вам за чем-нибудь.

— Ага, за комплектом гомоэротических журналов… — саркастически усмехнулся я, все еще чувствуя себя несправедливо обиженным.

— Мне не до шуток! — взвилась Татьяна.

— …Если выбросит эту мерзость по дороге, значит, мамочка может спать спокойно, а если сопрет пару номеров, то будем кричать «караул», — закончил я и получил оплеуху.

— Пшел вон! — сказала Таня с металлом в голосе, пожелтев от негодования.

— Хук-хэк-ха, — заполнил паузу телевизор.

«Очень своевременно», — подумал я, потирая ушибленную щеку.

— Вон! Из моего! Дома! — раздельно повторила Татьяна, с ненавистью глядя на меня, а рукой указывая на дверь.

Мне оставалось лишь ретироваться. Бесславно и не вызывая сочувствия, как тем плохим парням, которых для Гошки мочалил телегерой…

Поезд выл, колеса стучали, а мне казалось, что кто-то бьет меня кувалдой по вискам. «Ничего! Она еще одумается», — убеждал я себя, вновь и вновь покручивая в голове сцену своего позора. Марк с Кирычем изображали посторонних. На меня не смотрели.

Осуждали.

— …Станция «Шаболовская», — сказал бархатный баритон.

«Будто предлагает совокупиться», — раздраженно подумал я. Хозяин этого голоса наверняка стар и сексуально давно не привлекателен. По утрам ходит за кефиром, ряженый в синтетические тренировочные штаны с пузырями на коленками, у него высохшие руки, очки с толстыми стеклами и глаза, как у совы. А может, вообще, — умер и съеден червями. Лежат себе его косточки, обглоданные червяками, а дух его забрался еще глубже, чтобы есть людям мозг…