Ник Хоакин - Избранное

Интересно, что же видела мама — ведьм?

Конни перегнулась через ручку кресла и прикоснулась к плечу матери. Мама тут же улыбнулась и посмотрела на Конни.

— Так ты говоришь, плохой человек украл бедняжку Минни?

— Да, мамочка.

— И ты очень испугалась?

— Да, очень.

— Бедненькая! Иди ко мне — никто тебя не обидит.

И мама посадила Конни к себе на колени.

— Что же нам придумать для нашей малышки? Чего ты хочешь — мороженого?

— Нет, мамочка.

— А может быть, мы пойдем в кино, посмотрим Микки-Мауса?

— Да! Да!

— Хорошо. Тогда мы наденем самое нарядное платьице и пойдем в кино, а потом будем есть мороженое.

Конни подождала немножко, но мама не отпускала ее. Обнявшись, они смотрели в глаза друг другу, и все улыбались, улыбались и улыбались, и в конце концов Конни решила, что они играют в игру — кто первый перестанет улыбаться.

Когда тем же вечером Конни залезла в постель, под простыней она нащупала что-то твердое. Там лежала бедняжка Минни — голая, грязная и мокрая. Конни в слезах прибежала к маме.

— Тише, тише, дорогая. Что случилось? — спросила мама.

— Минни! Она там, в моей постельке!

— Но ведь ее украли!

— Нет, она утонула!

— Утонула?

— Да, я сама бросила ее в пруд!

— Значит, ты сказала неправду?

— Да! Да! Я сказала неправду, я лгала, всегда только лгала, лгала! — повторяла Конни, в то время как белый «ягуар» взбирался по скале и россыпь огней Гонконга убегала вниз, а вверху, все еще высоко вверху, последние лучи солнца догорали на стенах монастыря.

Но ложь означала безопасность; она давала кино и мороженое, высокую стену, железные ворота, вооруженную охрану и большой дом, окруженный садом, а по ту сторону стены был ужас: кресты на дверях и три ведьмы, бродящие по ночам.

«Лгала! Лгала! Лгала!» — пел ветер в ее ушах.

Высокая стена вокруг нее рухнула, и сад тоже. И она оказалась по ту сторону стены — одна, пленница своего «ягуара», беглянка в ночи, которую заставляют мчаться наверх к монастырю, чтобы встретить собственную ложь лицом к лицу.

— О, нет! Нет! Нет! — закричала она и круто повернула руль.

Скала качнулась в свете фар, машина, резко развернувшись, покатила вниз, теперь уже навстречу ветру. Огни города тускло мерцали сквозь дымку, а она гнала автомобиль вниз по темному склону, прочь от ужаса.

Когда она подъехала к вокзалу в Кулуне, дымка превратилась в густой туман. Она прошла сквозь туман в ярко освещенное здание вокзала. Купив билет, она поднялась в вагон, и тут же пол дрогнул, донесся свисток паровоза, и стальные колеса со скрежетом покатили по чугунным рельсам. Она подбежала к окну, за которым проплывали клочья пара. Лица на платформе уносились назад, и никто не махал ей на прощание. Покачиваясь, она шла по коридору и чувствовала царившую в вагоне напряженность: казалось, за каждой дверью притаился шпион.

У нее было отдельное купе. Она приспустила шторы, но не стала включать свет. Сидя у окна, она смотрела, как исчезли вдали яркие огни вокзала. Потом вдруг сразу стало темно: они въехали в туманную ночь.

Она сидела в темноте, кутаясь в меха и прижимая сумочку к груди, вслушиваясь в стук колес, который все учащался и наконец слился в ровный гул. С облегчением вздохнув, она забилась в угол и закрыла глаза. Ночь превратилась в рой терпких запахов: пахло сырой землей, скотиной, овощами. Поезд, наверное, шел мимо ферм, плывя в тумане, как длинный поблескивающий угорь. В каком же анекдоте говорилось, что женитьба похожа на поезд? Стараясь вспомнить, она открыла глаза и в страхе выпрямилась.

На сиденье напротив что-то темнело.

Вглядевшись, она различила в темноте лицо. Ее сумочка упала на пол.

— Мачо?

На скрытом мраком лице сверкнули в улыбке зубы, человек помахал рукой.

— Привет, Конни…

Он наклонился поднять сумочку.

— Мачо…

— Куда ты едешь, Конни?

— Не знаю.

— Ты просто села в поезд и поехала?

— Да.

— На, ты уронила сумочку.

Она взяла сумочку, а он поймал ее руки и задержал в своих.

— Конни, они сказали тебе…

— …что ты ждешь меня?

— Уедем вместе, Конни.

— Куда?

— В Америку, в Европу…

— Мы все равно не уедем от прошлого.

— Нет, мы никогда не вернемся к нему.

— Ей ты это тоже говорил когда-то.

— О, проклятые письма! Конни, поверь мне: с этим давно покончено.

— «Этим» были и мы с тобой. Мачо.

— Нет, не были! У нас своя жизнь.

— Какая там жизнь? В нашей жизни все решили за нас еще до того, как мы поженились.