Тесса де Лоо - Близнецы

Анна покраснела. Казалось, что стены комнаты отдыха дрожали от ее негодования. Она развела пухлыми руками.

— Раньше замок окружала крепостная стена и парк со старыми деревьями. Ничегошеньки не осталось. Голый и жалкий, он стоял в грязи и жухлой траве. Не могу тебе передать, что я чувствовала. Я как будто окончательно утратила веру в человечество. «Можно взглянуть на дом изнутри? — спросила я. — Я работала там во время войны». Он кивнул, хотя, может, меня и не понял. После войны в замке проживало двенадцать польских семей, объяснил он, поместье превратилось в кооператив.

Анна помолчала. Потом продолжала:

— Нам разрешили осмотреть часть замка. Господи, что за кошмар! Мы начали с залы, той самой залы, где готовился заговор. По всей ее длине были натянуты бельевые веревки с развешенными на них пожелтевшими простынями и рубахами. Стены посерели, плитка побилась. Мы отворили дверь в столовую. Ошарашенная, я прикрыла рот рукой. «Боже, мой паркет!» — завопила я. Моя гордость и слава, бесконечно натираемый мастикой, когда-то роскошный, а сейчас сплошь в выбоинах, пол ссохся и потрескался. У стены стояло несколько ржавых велосипедов, мимо, поджав хвост, прошмыгнул тощий бледно-рыжий кот. От всего этого у меня закружилась голова, как ты понимаешь. «Уйдем отсюда, — умоляла я, — пожалуйста». По зловеще-пустому коридору — без ковровой дорожки, без охотничьих сценок на стенах — мы проследовали к задней двери. Я чуть не налетела на ведро с грязной мыльной водой. Очутившись на улице, я глубоко вздохнула. «Кладбище, — осенило меня, — там-то уж точно должно сохраниться что-то от прошлых времен». Наш сопровождающий покачал головой. «Все уничтожено», — пробормотал он. Я подошла к месту, где хоронили герра фон Гарлица, вернее, его видимость. Старые тропинки остались нетронутыми, а вместо могил зияли темные дыры, заросшие плющом. Кое-где валялись куски мраморных плит. Над ними склонились ветки кустов, словно желая прикрыть стыд. «Даже мертвецов не пощадили», — воскликнула я. «Alleskaputt», — смиренно сказал наш гид. Так все и было — одержимые мщением, они и от надгробий семнадцатого века не оставили камня на камне.

— Вполне объяснимо, — сказала Лотта, выглядывая из-под простыни, — у них были на то все причины.

— Да, да, — нетерпеливо бросила Анна, — но когда я смотрела на эти зияющие дыры, я не могла уяснить себе ни одну из этих причин.

Воцарилось молчание. Затем таким тоном, словно собираясь поведать Лотте свою самую сокровенную тайну, Анна сказала:

— Я подобрала каштан, большой блестящий каштан. Я всегда ношу его с собой как воспоминание о тех днях… когда, сама того не ведая, я была очень счастлива.

Вена. В Вене безопасно, писал Мартин. Когда приехала Анна, ее свекор как раз собирал чемоданы.

— Я еду в Нюрнберг, — объяснил он. — СС приглашает родителей навестить своих сыновей.

Он вернулся через несколько дней с довольным видом.

— О Мартине не беспокойся. Там все в порядке: ему прекрасно живется в кругу товарищей, они с иголочки экипированы, радушные, приветливые.

— Ну уж рассказывайте! — не верила Анна.

— Клянусь тебе, он чувствует себя как рыба в воде.

— Он же ненавидит нацистов.

— Ты сама в этом убедишься — они скоро пригласят и жен.

Анна получила разрешение на поездку. В последнюю неделю августа она отправилась к Мартину на четырнадцать дней. Бомбежки практически стерли Нюрнберг с лица земли, однако занятая СС гостиница для журналистов еще была цела. Для супружеских пар забронировали шикарные номера. По утрам военные выходили на легкую тренировку, все остальное время было полностью в их распоряжении. Казармы тоже представляли собой оазис покоя посреди хаоса: все блестело, сияло, дух почтения распространялся не только на людей, но и на вещи. Отец Мартина не преувеличивал: Мартин, который так ценил хорошие манеры, аккуратность и благовоспитанность, отводил душу. Они упивались неожиданным свиданием, как медовым месяцем, — военное руководство баловало молодых. Время от времени где-то разрывалась бомба — досадная мелочь, на которую уже давно никто не обращал внимания. С почти маниакальным рвением они фотографировали друг друга: радостный Мартин в форме, Анна в кремовом костюме, перешитом из бывшего теннисного платья фрау фон Гарлиц.

Женщины, знакомые по поездке к Балтийскому морю, тоже все были там, взахлеб наслаждаясь каждым отпущенным им днем, каждой ночью. Только одна из этих женщин сквозь слезы отчаяния поведала Анне, что ее родители запретили ей заводить ребенка от человека, который, не исключено, скоро погибнет.