Евгений Чижов - Перевод с подстрочника

– Это ветер. Когда он дует из пустыни, в нём много песка. Пустыня же близко.

Олег посмотрел в ту сторону, где должна была находиться пустыня: границу между землёй и небом стирало там мутное бурое марево.

Чем сильнее он обнимал её, сначала на смотровой площадке, потом, когда спустились вниз, в такси (Зара согласилась поехать к нему без долгих колебаний, по-видимому, давно уже всё про себя обдумав и решив), чем теснее прижимал к себе, тем отчетливее ощущал под платьем чужесть её тела. Она была не только в пробивавшемся сквозь духи запахе, в скользкой влажной коже под пальцами, в панике языка, напуганного вторжением чужого, во вкусе слюны во рту, во всём непривычном Олегу сочетании податливости и твёрдости, готовности и растерянности, отваги и задавленного страха. Чужесть её коштырского тела не сводилась ни к одному из своих проявлений, ни к ним всем вместе взятым; она таилась в глубине, с лёгкостью отдавая Печигину поверхность тела, уходила всё глубже, но была при этом настолько явной, что самые обычные Зарины движения, вроде неловких в своём усердии попыток отвечать на объятия Олега, казались неожиданными именно своей обыкновенностью. Эта её коштырская особость была до того несомненной, перевешивая всё, бывшее в её поведении узнаваемым, что, когда уже дома она пошла в душ, Печигин, оставшись один, вспомнил свою давнюю, ещё подростковую фантазию: что, если у неё там, между ног, ничего нет? Почему, в самом деле, у всех женщин должно быть всё одинаково, приходило ему в голову в пору первых малоудачных попыток практического знакомства с женской анатомией: у одних, может, всё там и есть, а у других, наоборот, чисто и гладко, ничего такого особенного… И оттого, что вдруг вспомнилась эта четвертьвековой давности нелепица, следом за ней всплыла и подростковая неуверенность, словно ему предстояло лечь в постель с существом, лишь по внешним обманчивым признакам относящимся к одному с ним виду.

Зара вернулась из душа завёрнутой в широкое белое полотенце, в котором выглядела ещё более смуглой. Она села на диван к Печигину и принялась разворачивать его с деловитой сосредоточенностью фокусника, демонстрирующего ответственный номер. Под полотенцем, вопреки ожиданиям ко всему уже готового Олега, всё, если не считать начисто выбритого лобка, оказалось совсем обыкновенным. Между ног у неё тоже всё было на месте, но неописуемая чужеродность коштырской плоти от этого не исчезла, продолжая вызывать в Олеге подростковое изумление перед довольно неловкой процедурой прилаживания друг к другу двух тел, понемногу находящих общий язык без помощи переводчика, роль которого безуспешно пыталось играть его сознание. Руки его шарили по Зариным плечам, груди, спине, лопаткам, стремясь постигнуть её чужесть на ощупь, но она проскальзывала между пальцев, скрывалась в глубине тела, так что схватить её можно было, лишь раскроив его пополам, разорвав на части. Олег уже готов был примириться с тем, что неуловимая её чужесть в этот раз ему не дастся (да и была ли она вообще? Может, это просто застрявшее у него в мозгу первое впечатление, лишённое отчётливого содержания?), когда она сама прорвалась вдруг наружу хриплым протяжным вскриком, так непохожим на обычный голос Зары, точно он был издан прячущимся в ней другим существом, вообще незнакомым Олегу.

Потом они лежали рядом в неосвещённой комнате, вдыхая разгорячёнными телами, превратившимися в сплошную дышащую поверхность, приливы ночного воздуха из окна, пахнущего водой и сырой землёй (вечером улицу перед домом поливали). Олег был уверен, что её большие глаза, полные днём такого горячего сияния, должны светиться в темноте, но, вглядевшись в Зарино лицо, скрытое рассыпавшимися чёрными волосами, увидел только, что за ними таится еще более густая тьма, чем та, что наполняла комнату. В её ночное лицо можно было всматриваться бесконечно, оно не становилось отчётливей, затягивая в себя взгляд и отвечая ему не возникающими из полумрака чертами, а шепотом сквозь путаницу волос. Олег спрашивал, а Зара рассказывала ему о себе, начав своим обычным глуховатым голосом, но понемногу перейдя на шепот, увеличивающий значение того, что она говорила, словно она сообщала Печигину что-то секретное. Этот шепот, наверное, должен был их сблизить, но Олегу то и дело не удавалось расслышать одно или несколько слов, и тогда казалось, что, забывшись, Зара перешла на коштырский. Чем больше она рассказывала ему о своей семье, родственниках и знакомых, тем сильнее Олег ощущал её включенность в малопонятную систему сложных и непроницаемых связей, составляющих реальность Коштырбастана, высвободить из которых её было не проще, чем выделить из темноты комнаты черты её лица. Получалось, что чем откровеннее говорила Зара о себе, тем дальше и чужероднее делалась Олегу. Её кожа казалась ему смуглой даже на ощупь.