М. Стедман - Свет в океане

Вот почему трагедию, случившуюся с ее мужем, Ханна Ронфельдт могла переживать только в одиночку. Люди не желали ворошить прошлое и хотели как можно скорее вернуть жизнь в Партагезе в рамки цивилизации. Но Ханна ничего не забыла.

День памяти павших. Бары переполнены ветеранами сражений при Галлиполи и на реке Сомме, и даже десять лет спустя было видно, что военные неврозы и последствия газовых атак так и не канули в Лету.

Двадцать пятое апреля 1926 года. В дальнем углу посетители азартно резались в орлянку, и только в этот день — один раз в году! — полиция закрывала на это глаза. Мало того, полицейские тоже участвовали! Ведь война не обошла стороной и их. Пиво лилось рекой, голоса становились громче, а песни — фривольнее. Как же много им нужно забыть! Они вернулись с войны и приступили к работе на фермах и в конторах, но продолжали жить с грузом прошлого, от которого никак не могли избавиться. И чем больше они пили, тем труднее им было держать себя в руках и не позволять воспоминаниям затуманивать разум. Чем больше они пили, тем упорнее накопившаяся агрессия искала малейшего предлога выплеснуться наружу. Проклятые турки! Проклятые боши! Проклятые ублюдки!

А Фрэнк Ронфельдт — отличная кандидатура! Единственный в городе «немец», и не важно, что он австриец! Разве это что-то меняет? Враг — он и есть враг! Вот почему, завидев его с Ханной на улице в сгущающихся сумерках, они затянули «Типперэри» [19] Известная солдатская песня-марш. Написана в 1912 году, особую популярность приобрела во время Первой мировой войны. . Ханна начала нервничать и спотыкаться. Фрэнк тут же забрал у нее малышку, укутал ее в кофту, которую жена несла на руке, и они оба, опустив головы, ускорили шаг.

Ребята в баре решили, что это отличное развлечение, и высыпали на улицу. Из других баров тоже выходили посетители, и кому-то пришло в голову повеселиться, сбив с Фрэнка шляпу.

— Как не стыдно, Джо Рафферти! — возмутилась Ханна. — Ступай обратно в бар и оставь нас в покое!

Они ускорили шаг.

— «Оставь нас в покое!» — передразнивал Джо высоким хныкающим голосом. — Проклятый фриц! Все вы трусы! — Он повернулся к толпе. — Полюбуйтесь-ка на эту парочку со своим младенцем! — Язык у него заплетался. — А вы знаете, что фрицы ели детей? Поджаривали их живьем, ублюдки!

— Убирайся, или мы позовем полицию! — закричала Ханна и только потом заметила констеблей Гарри Гарстоуна и Боба Линча, которые стояли на веранде гостиницы с кружками пива в руках и ухмылялись в напомаженные усы.

И тут раздался крик:

— Давайте, ребята, повеселимся! Покажем этим любителям бошей, что к чему! Не дадим им съесть ребенка!

Дюжина пьяных бросилась вдогонку за парой, и Ханна невольно отстала, потому что узкий корсет не позволял нормально дышать.

— Грейс! — крикнула она Фрэнку. — Спасай Грейс!

И он побежал с маленьким живым комочком в руках от настигающей его толпы в сторону пирса. Его сердце бешено колотилось, и внезапно Фрэнк почувствовал в груди острую боль, которая отдалась в руке. Он продолжил бежать по деревянному настилу, прыгнул в первую попавшуюся лодку и начал отчаянно грести в море, где они с Грейс смогли бы оказаться в безопасности и переждать, пока все не протрезвеют.

В его жизни бывали и худшие дни.

Чем бы Изабель ни занималась в течение дня — а работы и забот всегда хватало, — она постоянно ощущала, где в данный момент находится Люси, благодаря невидимым нитям связывающей их любви. Она никогда не сердилась — ее терпение не знало границ. Сброшенная на пол еда или следы грязных ладошек на стенах ни разу не вызвали ее недовольного окрика или взгляда. Если Люси просыпалась ночью, Изабель успокаивала ее нежно и ласково. Она принимала дар, посланный ей судьбой, целиком и ни на что не роптала.

Если малышка засыпала после обеда, Изабель отправлялась к деревянным крестам на мысу. Здесь находилась ее церковь, ее святилище. Здесь она молилась и просила Господа направить ее и помочь стать достойной матерью. Здесь она молилась и о Ханне Ронфельдт. Но та для нее являлась не конкретным человеком из плоти и крови, а, скорее, кем-то абстрактным. Другое дело — Люси: любой ее звук и гримаска говорили Изабель об очень многом. Изабель с упоением наблюдала, как это подлинное чудо в лице маленькой девочки росло и развивалось, напоминая дар, истинная ценность которого осознавалась только со временем. С первыми словами, которые училась произносить малютка, в ней уже угадывалась личность, способная выражать свои чувства и внутренний мир.