Анатолий Маев - Генетик

Маленький Велик дважды прошел всестороннее углубленное обследование в двух лучших детских клиниках Москвы и был признан абсолютно здоровым. Правда, несколько засомневался профессор Графкин из Детского пищеварительного института, но в чем и почему — пояснять не стал. Знающие люди предположили, что он нашел проблему в системе пищеварения, так как именно детской гастроэнтерологией и занимался. Третье обследование подтвердило результаты предыдущих — абсолютно здоров.

Ребенок хорошо набирал в весе, был исключительно тихим, по ночам не просыпался. Однако наблюдавшая его участковый врач Мария Ильинична Заболотникова обеспокоилась, когда обнаружила у четырехмесячного Велика чуть заметные странные движения головой. Во время этих движений малыш не реагировал ни на мать, ни на погремушки. Тридцатисемилетний опыт работы подсказывал врачу, что здесь есть какие-то проблемы, но конкретное видение их у Марии Ильиничны отсутствовало.

Когда Велику исполнилось полгода, решено было еще раз направить его на обследование непосредственно к профессору Графкину в Детский пищеварительный институт. Были использованы современнейшие методы диагностики, и снова ничего обнаружено не было, но опять профессор Графкин в чем-то засомневался.

Профессор очень низко наклонился к ребенку, и казалось, что его длинный острый нос вот-вот проколет живот мальчика. «Что он высматривает на животе малыша?» — удивлялись коллеги по институту. А он ничего на животе и не высматривал: щекоча ребенка своей рыжей бородой, Графкин искоса смотрел на его лицо.

Надо заметить, что профессор вообще старался не прикасаться к пациентам, потому что был чрезвычайно брезглив и панически боялся микробов. Он надевал резиновые перчатки, возле больного старался дышать неглубоко, неизменно защищаясь тремя масками. После осмотра доктор запирался у себя в кабинете и проводил целый ряд антисептических мероприятий: полоскал рот слабым раствором марганцовки, в нос впрыскивал противомикробный аэрозоль, халат снимал и кидал в ведро с раствором хлорки, мыл руки по локоть, а бороду окунал в спирт и выдерживал в нем ровно три минуты.

Когда профессор выпрямился и окинул взглядом окружавших его людей, от медсестер до докторов наук, все знали: сейчас он быстрым шагом уйдет в кабинет, затем появится минут через десять в новом халате, с мокрой бородой и скажет: «Я так поразмыслил и думаю…»

Действительно, Графкин появился через десять минут и очень сильно пах спиртом, был в новом халате, с мокрой бородой. Он пригласил Жанетту Геральдовну и Виктора Валентиновича пройти в кабинет.

— Я так поразмыслил и думаю, что ребенку показана консультация в Институте наследственности и генома.

Хвостогривова встретила рекомендацию совершенно спокойно, а Вараниев встревожился:

— Что-то не так, доктор?

— Определенно говорить пока еще рано. Я вижу, что вы милые, интеллигентные люди, и постараюсь помочь — свяжусь с моим другом профессором Зайцевским. Оставьте телефон, по которому сообщить, когда он сможет вас принять.

— Хорошо. Сегодня я вам позвоню.

— Спасибо, профессор. Я вас отблагодарю! — пообещал Вараниев.

В этом Графкин не сомневался — он умел видеть людей.

На консультацию к Зайцевскому Велика повезли через день утром. Профессор, человек небольшого роста, вопреки огромному животу, нависавшему на бедра, и непропорционально большой голове, оказался невероятно подвижным и с на удивление скоординированными движениями. Он мотыльком вспорхнул со стула, по немыслимой траектории одним движением туловища обогнул острый угол массивного письменного стола и, двумя шагами покрыв несколько метров, отделявших его от гостей, представился:

— Зайцевский Николай Сергеевич.

— Вараниев Виктор Валентинович. Моя сестра, Хвостогривова Жанетта Геральдовна.

— Очень приятно, — кивнул профессор и про себя подумал: «Странно, сестра, а отчества разные».

Ребенок спал, и доктор попросил разбудить его. Пока Вараниев осторожно тормошил Велика, Зайцевский успел задать несколько конкретных вопросов о здоровье ближайших родственников, но особенно интересовался матерью мальчика: спрашивал, сколько ей лет, есть ли у нее еще дети, здоровы ли. Вараниев, отвечая на вопросы, заявил, в частности, что ребенок второй, а первый погиб. Профессор выразил соболезнование и попросил положить проснувшегося Велика на письменный стол. Затем долго выслушивал сердце, повторяя тихонько: «Ничего не слышу». После чего внимательно изучал лицо мальчика, ощупывал челюсти, нос, подбородок. И наконец произнес: