Наталия Терентьева - Училка

Я сдержала смех.

— Так говорит? Наверное, ему виднее.

— А ты… Ты не ревнуешь?

— Ревную, — успокоила я свекровь. — И Настя очень ревнует. И даже Никитос.

— А зачем же ты, Анютонька, объявила детям сразу? Это совсем не детское дело!

— Да… — Я растерялась. Игоряша, видимо, как-то не так все рассказывает маме. — Так вышло. Все хорошо, вы не переживайте. Настя очень любит Игоря, похожа на него, вы же знаете.

— Да, дети похожи на Игоряшу, — сдержанно сказала Наталья Викторовна.

А что я хотела? Чтобы мама была не за сына? А за невестку, которая не пускает его к себе жить?

— Я не держу Игоряшу. Возможно, ему стоит начать новую жизнь и родить еще детей. Просто для моих детей это не лучший выход.

— Дети тут ни при чем. Будут дружить, — не очень уверенно ответила мне Наталья Викторовна.

Она хорошая, и мне ее жалко. Она ведь очень любила Игоряшу и не думала, что он вырастет совсем слабым и не похожим на мужчину. И потом, может быть, просто у него такие гены. Был какой-нибудь слабый дедушка, а у дедушки — слабый прадедушка. Воробьевы же они, не Орловы, не Коршуновы и не Соколовы. Просто так фамилии не даются. Были все слабые трогательные воробушки. И Игоряша в детстве — я же сто раз видела фотографии — был маленьким голубоглазым воробушком, у которого рано умер папа и осталась мама, любившая Игоряшу, как солнце, как жизнь. Вот такого — трогательного, маленького, хорошего, чистого. И он привык к тому, что именно такие качества его востребованы — трогательность, чистота, неопытность, нежность. И с ними так и живет. Нашел себе коварную красотку и любит ее, верно и нежно. И в какой-то момент устал — от неразделенной любви. Захотел взаимности, страстей, захотел заботы, восхищения.

— Не переживайте, Наталья Викторовна, все будет хорошо. Приходите к нам в гости в воскресенье.

— Спасибо, Анютонька. Лучше пусть ко мне дети придут.

Что-то настроение свекрови мне не очень понравилось. Я всё понимаю, всех понимаю. Всех прощаю. Но — играть по чьим-то нотам не буду.

— Наталья Викторовна. Мы с Настей печем пирог. Уже договорились. Приходите к нам. А Игоряша с Никитосом будут заниматься хозяйством. У нас отвалилось несколько полок и вообще.

— В воскресенье? Хозяйством? — зачем-то уточнила свекровь. — Хорошо. Спасибо. Я постараюсь прийти.

Я поняла — спланировано что-то другое. Что-то, что совершенно не подходит мне и моей семье. Что просто так молодая и картавая Игоряшу не сдаст. Я бороться за него не буду. Не перевести ли на самом деле детей в другой класс? Жалко, конечно, но зачем же пугать Никитоса колонией? Не уверена, что ему полезно привыкать к таким мыслям. Да и Настька уж больно озверела, ругается последними словами, которых у нас в семье не произносят — не за чем. Не за чем было. Пока у моей дочки ее собственная учительница не вознамерилась отобрать папу.

В сложные, сочлененные, переплетенные семьи, со множеством мам, бабушек, перепутанных родственников я не верю. Дружба всех детей одного отца для меня так же странна, как, скажем, однополые браки. Как могут дружить дети той мамы, которая осталась в тридцать пять лет одна, и той разлучницы, из-за которой первая и живет одна, вянет-пропадает? Это не про меня, это теоретически, но мне это и со стороны не нравится, и примерять это на себя я не стану.

Мой Никитос не должен расти и знать, что у него, у будущего мужчины, когда-нибудь могут быть две семьи и более. Если так случится — уж случится. Но не нужно его готовить к этому с детства перепутанными большими семьями, где основа отношений — один огромный тухлый компромисс.

Что я так завелась? Меня задела Наталья Викторовна. Она не за меня, нет, не за меня. За молодую и картавую, которая обещает моему Никитосу колонию, а Игоряше — бесконечный бурный секс и большую светлую любовь. Обещает ему один мощный убедительный ответ на его вечную неразделенную, безответную любовь. Но любит-то он меня!

В воскресенье Игоряша так и не появился, полки прибивать мы не стали. Пирог испекли, настроение было как-то не очень, и пирог получился соответствующий. Наталья Викторовна тоже не пришла, сослалась на головную боль. Ближе к обеду позвонил Андрюшка, который всегда носом чует, если у нас что-то не так.

— Все хорошо? — спросил он.

— Все хорошо, — ответила я так, чтобы он по возможности не догадался. Рядом вилась Настька, и мне не хотелось ни прямо, ни завуалированно обсуждать Игоряшины метания и детские переживания в этой связи. Да и я переживала за детей. И бесконечно чувствовала свою вину. Но когда я доходила в мыслях до той точки, что ничего этого не надо было затевать, то получалось — не надо было рожать Настю и Никитоса. Этого вывода моя психика не выдерживала, я начинала дымиться и искать вину вне себя. Не могу я тащить одна такую огромную вину, такое осознание — «не было бы Насти и Никитоса, никто бы не страдал». Как это не было бы их? Сама мысль невозможна. Они — лучшее, что у меня есть. Они живые, чудесные, разные… Ну как — не было бы их…