Елена Костюкович - Цвингер

…Может быть, в этом танце, пропорхав как пух Эола по моей жизни, болгарка исчезнет с горизонта? Оставив у меня на плече дедовы тетради, плотненький вес?

Похоже, она и вправду не имела отношения к Мирей. В какую-то совсем другую беду Мирей попала. Лечу в Милан, вытаскивать. Нет, это дело не болгаркиных щупалец. Посмотрим, что там Бэр в России выяснит через Павлогородского.

Ну а болгарка, что болгарка! Хрен уж с нею. Чао-чао, костистая! Увидимся на том свете, но не скоро. Постараюсь задержаться на этом. Но обещаю — сразу же по прибытии напрошусь к тебе вниз с инспекцией. Поворошу угольки. Чтоб не понизилась там у тебя случайно температура.

Десять часов. Среди всего дурдома, зажав пальцем второе ухо, Виктор пытается расслышать, что ему толкует по телефону Бэр, который уже прилунился в Москве.

— Тут полночь. Меня приехал встретить наш московский Сергей, вам большой привет от Сергея. В филиале все спокойно, насколько может быть спокойно в Москве. Сергей меня везет из Шереметьева, и мы, естественно, застряли в пробке. Вокруг все эти машины грязные и близкие, их тысячи, на сантиметр от нашей, и ни одна не шевелится. Туман с песком залепляет ветровое стекло. Сергей ездил в яковлевский фонд. Видел подготовку похорон. Рассказывает, поверите, Зиман, в голове не укладывается. Это никак не назвать похоронами по высшему разряду. Устроители, вместо того чтоб устраивать, звонят в семью: а кто будет делать? А кто будет добиваться? Звонят те, кто вроде по функциям по своим обязаны в общем-то сами организовывать и хоронить. Склочничают, в каком зале проводить прощание. Склочничают, нужен ли почетный военный караул. Но больше всего сражались, на каком кладбище. Ну, вечером все-таки разрешили на Новодевичьем.

— Понятно. Завтра, кроме похорон, назначен еще и Федеральный совет по архивам. Вам напомнил Сергей?

— Да, напомнил. И я уже созвонился с Павлогородским и договорился о встрече на завтра, на этом совете по архивам. Мирей не проявилась?

— С Мирей, похоже, сложности. И именно поэтому, Бэр, время не терпит. К вам есть просьба. Можете ему перезвонить? Мне очень неловко, но это срочно. Попросите Павлогородского узнать, что случилось с архивами Плетнёва, хранившимися в киевском ГБ. Пусть узнает быстрее, хорошо бы прямо завтра. Это суперважно. И еще… У меня просто нет слов. Огромное спасибо, Бэр, за то, что вы для меня сделали!

— Да я ничего еще пока не сделал. Вот только начинаю вам помогать.

— Ложная скромность. Я вам на всю жизнь благодарен, Бэр.

— Да за что? Скажите лучше, какие все-таки сложности с Мирей возникли?

Прервалась связь. Ну и прекрасно. Что бы Виктор мог ему сейчас ответить? Виктор тычет телефон в карман и видит: сушевые палочки он тем временем наломал о столешницу на дюжину заостренных щепок-лучин. Пожав плечами, официант протягивает руку в белой перчатке и принимает обломки в ладонь. Хладнокровно передает Виктору новые палочки взамен раскрошенных, обвязанные лентой.

Прощаться со всеми. Сэм Клопов с набитым ртом сердечно машет. У шоколадного фонтана маячит Роберт: он все еще взволнован почетным поручением, которое переменило для него перспективы работы и карьеры. Не знает, какими словами говорить спасибо Виктору. С его уст спархивает нежнейшее:

— Нит гедайге!

— Зай гезунт! — отвечал Роберту Виктор в путаной дреме. Сон был на идиш, из жизни отъезжантов в Палестину. Их с Робертом ссаживали с корабля на неухоженный берег, они оказывались в кипрских лагерях. Напряжение во сне было разлито в каждой детали. Мука, страх, ожидание, жар. Во сне в ноздри Виктору не поступал воздух. Похоже, евреев уже гнали из лагерей в душегубку. Виктор разинул, как верблюд, рот и втягивал воздух полной грудью — и как-то сумел избежать этой участи. Сон, слава богу, оборвался диким звоном телефона.

Ульрих!

— Ну, у тебя что новенького?

Продрать глаза — в гортани наждак — обругать Ульриха — и понять, что его звонок был спасением. Иначе прости-бы-прощай Викин самолет. Курц совершил чудеса и позднейшим вечером перезаказал ему новый билет, на этот раз на утренний рейс в восемь тридцать. То есть надо вылетать пулей из отеля без четверти семь. Сейчас шесть. А Виктор, забыв попросить о побудке, рисковал бездарно проспать полет.

Ответ Ульриху на оставшихся голосовых связках. Хотя их почти не осталось, все воспалены. А нос, что нос. Плотно залеплен, как в подобных случаях бывает с ночи. Вот долечу в Милан… И что? В Милане тоже нафтизина нет, если исчезла черная с подзеркальника аптечка. Нафтизин, дефицитное лекарство, Бэр купит в Москве. Ну и привезет его во Франкфурт. Виктору с того какая радость?