Елена Костюкович - Цвингер

— Да, Жалусский ввел саспенс даже в цековский протокол.

— Нажимали на пуп розы, высеченной в родовом гербе, часть стены отходила, открывалась темная винтовая лестница. Между кирпичей выпирал засохший раствор — ясно, что мастерком удавалось заровнять лишь ту сторону, которая глядела вовне, но, разумеется, не внутреннюю…

— И кстати, шикарно, где у него про этих офицеров-французов, которые сидели в Кенигштайне.

— Я вспомнил «Великую иллюзию»!

— Да? Вы любите старое кино. Короче, ваш дед планировал перестрелку с американцами. Отделением воевать против дивизии… У меня нет слов. Джигит! Его бы в цахаловский спецназ, вашего дедушку.

— Я всегда считал, что он не способен убить и комара. А, Бэр, ваше мнение, если бы картины передали американцам, было бы значительно больше порядка?

— Что вы, какое! Ни один американский солдат не возвращался без трофея. Что, например, произошло с линцскими альбомами Гитлера? Знаете? Их же по кусочкам до сих пор в Штатах собирают!

Бэр еще толкует про Линц. А Виктор заигрался зеркальцами совпадений. Унесся мыслями на Бойню номер пять. Именно в то помещение, куда в феврале загнали Билли Пилигрима. Вот о чем думал Билли в переводе Райт-Ковалевой:

Шествие, хромая, спотыкаясь и сбивая шаг, подошло к воротам дрезденской бойни. Пленных ввели во двор. Бойня уже давно не работала. Весь скот в Германии давно уже был убит, съеден и испражнен человеческими существами, по большей части в военной форме. Такие дела. Перед входом была установлена на массивном гранитном пьедестале бронзовая статуя быка.

Та статуя, которую, рассказывает дед, огибали перед входом на бойню советские солдаты в пилотках, заносившие высокий ящик стоймя. Чтобы разместить «Сикстинскую мадонну», вывели и отпустили пленных американцев. Получается, что Курта Воннегута выпустил, освобождая место Рафаэлю, именно Жалусский. Узнал ли Воннегут, для какой прекрасной дамы освобождал помещение?

Если сделаем сборник, ответим на многие вопросы. Дедушка обо всем, что произошло потом, прикусил язык.

Что в армии делали со спасенными картинами? Как реставрировали? Картины были подмочены. Но для реставрации не хватало, например, клея. Клей съели в войну.

Скольких вещей недосчитались? Советское правительство не признало краж и свалило исчезнувших Рембрандтов-Веласкесов на нацистских иерархов. Выходило, что нацисты наприсваивали множество полотен, чтобы выменивать через посредников, через, мы знаем, монастыри… на аргентинские паспорта.

Бэр говорит:

— Зиман, многообещающе. Суматоха царила. Никто не может сказать, все ли ценности нашли. Может, в подземных норах золотые медали Лютера до сих пор дожидаются. Есть немая карта. Все ли он успел проверить значки, ваш покойный дед? Карта эта интересна нацистам. То есть их наследникам. И последышам «Смерша». В Конторе есть подробное на Жалусского досье. Они знают, у него были бумаги и эта карта…

— Оригинал карты у них самих в архиве ЦК!

— Да, но пойди ее найди. Фонды передавались из военных хранилищ в партийные, в правительственные, еще куда-то. Не говоря уж, что секретная карта кому попало не выдается.

— Да она напечатана в книге.

— А та ли это карта напечатана, Зиман? Может, не та? Что, если настоящая припрятана? Кто-то хочет карту вашу смотреть.

— Вы подразумеваете — кто? Слепой Пью и его товарищи?

— В том и вопрос. Откуда я знаю кто.

— Минуту, Бэр. Они же не требуют от меня карту, а предлагают, чтоб я сам купил бумаги.

— Вам предложили приманку. Какие-то доли архива они уже добыли. Теперь хотят от вас бумаги, которые, думают, вы держите. Думают, теперь вы и за свои бумаги возьметесь. Можно будет купить их у вас. Или отобрать. Будоражат, трясут. Заломили несусветные деньги. Расшифровка-то из архива ГБ. Вот она-то, Контора, и подключила болгар.

— Да у меня ничего нет.

— А в этом вы попробуйте убедить их…

Они сидели в тишине, приводили в порядок мысли.

— Если задача — расшатать мои нервы, считайте, они преуспели, — сказал Виктор. — В квартиру в Милане залезли. Еще и отрезанная голова, глупая страшилка. Мирей же с ними не в сговоре?

— Да, вам нервы действительно расшатали. Неужели вы можете подозревать в чем-то Мирей?

— Да нет. Я просто не в себе. Вымок и проморозился. Будто на леднике ночевал. Всю жизнь мне холодно, особенно в архивах. Они не разрешают в свитерах ходить, чтобы не воровали у них документы, как Ватрухин, например.

— Вас и вправду трясет. Успокойтесь. Ну вот что, я вам расскажу о холоде, после которого любой другой… Я никогда не рассказывал. С того времени у меня жизнь другая. Я стал как Вечный жид. А дело было, хоть не на Суккот и не в Аравийской пустыне, но почти что. На Голанских высотах. Расскажу в первом лице. Хотя хотелось бы спрятаться за комфортабельное «он».