Елена Костюкович - Цвингер

Действительно, ночью, вернувшись в батальон, я застал на своей койке постороннего человека, оказавшегося майором из отдела контрразведки 1-го Украинского фронта. (От руки вписано — «майор Рогачев».) Он прибыл по приказанию маршала И. С. Конева, чтобы немедленно проверить соответствие моего рапорта истинному положению дел.

Вот опять она гудит, сирена судьбы. Снова острый момент. До той минуты Сима в аффекте действования не останавливался, не записывал, не докладывался начальству. Он только рыл. Рыл землю туннелей, где лежали заминированные сокровища. И Сима вытаскивал их оттуда.

А тут наступает миг соприкосновения с реальностью: формальной, бюрократской, а главное — завистнической. И в тот момент Симу фактически, как видим, арестовывают. Пока везли его, он вспомнил все, что могли бы ему предъявить, — в первую очередь плен.

Чего только он не передумал, пока везли его.

Наверное, думал, как везли из дома на Институтскую улицу в «черном вороне» арестованного тестя. И шурина…

И может, наконец примерил к себе, каково было тем, кого он арестовывал сам. Например, профессорам-немцам. Не говоря уже о Георге.

Но его самого, однако, не убили, не связали, а действительно высадили на месте действия и потребовали объяснений, потребовали фактов, кричали и шумели (почти наверняка). «То есть как! Почему начальство не извещаете! Самоуправство!»

Действительно. Предстояло же решить, кто рапортовать будет и кого занесут в наградные списки.

Мы выехали с ним на рассвете, и я показал ему каменоломню, Веезенштайн и Кенигштайн. Затем мы направились в пригород Дрездена Радебейль, где помещался штаб 1-го Украинского фронта. Там я составил подробную справку для маршала Конева. Там же я встретился с искусствоведом Н. И. Соколовой, прибывшей из Москвы по специальному заданию Комитета по делам искусств.

О приезде Соколовой дед подробно рассказал Плетнёву в писательском ресторане. Это запечатлено в прослушке. И вообще в детстве Виктора часто упоминали эту Соколову.

О том, что сокровища Дрездена уже нашли, эти искусствоведы понятия не имели. Их вывезли в Германию и в штабе фронта поставили в известность, что Жалусский картины уже откопал. Ну, те разинули рты! Чуть не попадали!

Симу, не евшего, не пившего, грязного, снова сунули в «додж» чуть ли не в качестве арестованного и погнали все показывать заново. У Соколовой началась истерика, как Вика мог судить по ее поздним письмам. А дед, чистым чудом отпущенный из контрразведки, счастью не веря, снова опрометью к своему главному занятию. Заскочил в «додж» и понесся по дорогам Саксонии в соответствии с зашифрованной картой — дальше рыть!

Тем временем, продолжая разведку, мы занялись значком P. L . Под этим значком крылась заброшенная известняковая шахта, находящаяся между селами Покау и Ленгефельд, невдалеке от германо-чехословацкой границы.

В затопленные штреки этой шахты гитлеровцы бросили 350 полотен величайшего значения. Вода, насыщенная известью, пропитывала полотна, проникала в мельчайшие поры, в трещинки-кракелюры. Картинам угрожала близкая гибель. Необходимо было, не медля ни дня, извлечь их оттуда. Мы получили по приказанию маршала Конева в помощь автобатальон и группу погранвойск под командованием капитана Сараева.

Известняковая? А можем ли мы быть уверены? А может, затопленные штреки, ну, вода эта радоновая, ну, все, что сказано Ребекой, думал Вика. У деда не сказано о том, что зараженные места. Видно, не знал он, ничего не знал.

Энкавэдэшники, как именно мы вот тут читаем, споро набросились и споро отодвинули Жалусского. Ничего себе, какой опять-таки счастливчик. За поиск в подобном неподлежащем месте могли бы не отодвинуть, а уничтожить или значительно подальше загнать!

…Н. И. Соколова подобрала место для своза спасенных ценностей. То был загородный дворец в Пильнице — пригороде Дрездена. Штаб фронта одобрил выбор, и мы приступили к извлечению картин из шахты.

Многие из них находились в катастрофическом состоянии. Так, например, на «Вирсавии» Рубенса местами сильно вспучился красочный слой. (На знаменитых волосах Вирсавии образовались крупные пузыри диаметром в 4–5 см.) Грозило осыпание красочного слоя. Ни о какой перевозке не могло быть и речи. Воины бережно переносили холсты к выходу из главной штольни. Там их принимали другие и поднимали наверх из ложбины на специально сооруженных салазках, плавно и медленно скользивших по наклонно положенным бревнам.